Мэри Лоусон – Воронье озеро (страница 18)

– Он никогда не отвечал, – продолжала мисс Вернон, и я не сразу сообразила, что речь о Кэлвине. – Даже когда вырос. Не решался. Боялся. Стоял молча и слушал, глотал обиды. Обида его и выжгла изнутри.

Значит, хоть чем-то они отличались. В детстве в Лори тоже тлел подавленный гнев, но когда он подрос, то все-таки ответил. Да как ответил!

Мисс Вернон не умолкала:

– А потом умерла его мать. Дай бог памяти… сколько же было тогда Кэлвину… двадцать один, двадцать два. Умерла, стоя у плиты – делала соус. Никогда ни на что не жаловалась. Весь обед сготовить успела, только соус остался. Знаю, потому что обряжать ее помогала. Соус весь ко дну сковородки пришкварился, никто из мужчин не додумался с плиты ее снять. Я умаялась отскребать.

Никто из нас так и не понял, почему же Кэлвин остался. Думали, уйдет. Не знали, что ферма ему так нужна. А он остался. Может, ждал смерти отца, да просчитался. Артур был крепкий, лет восемнадцать еще продержался. Посуди сама, каково это, восемнадцать лет бок о бок жить и работать – и ненавидеть друг друга до дрожи. Как представлю, так кровь стынет.

Мисс Вернон мотнула головой, снова прищелкнула языком.

– Дела семейные, – сказала она. И заерзала на стуле. Я испугалась, как бы она не запросилась в уборную. Вдруг она потеряет нить именно сейчас, в последнюю минуту, почти дойдя до событий, о которых знаю и я? Но нет, она продолжала: – На чем я остановилась?

– Остались Артур и Кэлвин вдвоем.

– Да-да. Так все и было. Вдвоем на весь огромный старый дом, и главное их дело – друг друга ненавидеть. Ох и навострились они, должно быть, под конец! Повторенье – мать ученья. Наконец Артура хватил кондрашка. Стоял он посреди поля сахарной свеклы, орал на Кэлвина да и грохнулся замертво. Можно сказать, со злости помер, для всех большое облегчение.

Она снова умолкла.

– Так сколько же было Кэлвину лет, когда он освободился наконец? Посчитай-ка, я всякий раз сбиваюсь.

– Тридцать девять – сорок.

– Примерно так. Немолодой уже. Но это ничего, зато наконец свободный человек, хозяин хорошей фермы. И что, по-твоему, дальше? Угадай.

Я сглотнула, от нараставшей тревоги перехватило дыхание. Я ответила:

– Поехал в Нью-Лискерд и вернулся с женой?

Мисс Вернон кивнула:

– Молодец, угадала. Уловила закономерность.

Мы посидели еще, вслушиваясь в тишину. Цикады уже смолкли. Сколько себя помню, пыталась подкараулить этот миг – расслышать, как последняя цикада допоет последнюю ноту дня, но ни разу не удавалось. И вот лес застыл в напряженной тишине – ждал, когда на смену дневным голосам придут ночные.

– Мне бы еще печенья, – попросила мисс Вернон.

Я протянула ей одну штучку, и она принялась жевать, медленно, роняя на платье крошки. И продолжала с набитым ртом:

– Тоже славная была женщина, только как звали ее, забыла. Все Паи в женщинах знали толк. Как же ее звали? Ты, верно, помнишь.

– Элис, – ответила я.

– Да, Элис. Славная была женщина. Начинала бойко, как и все они. Печенье пекла для церковных праздников, вступила в общество рукоделия. Одно время даже, кажется, в церкви на органе играла. Да, точно, играла, но скоро бросила, Кэлвин запретил – мол, репетиции время отнимают. Сменила ее Джойс Тэдворт, хоть той медведь на ухо наступил. Слушать ее было сплошное мучение…

Мисс Вернон вглядывалась в сумрак леса, вспоминая фальшивые аккорды. Помолчав с минуту, она сказала рассеянно:

– Элис не всегда удавалось выносить ребенка. На каждые роды – по два выкидыша, вот бедняжка. Потому родила всего троих. Вечно имена их из головы вылетают. Но ты-то знаешь, про них тебе не нужно рассказывать.

Мне вспомнилась Рози. Она была как чахлый росток, что проклюнулся случайно у чьего-то порога, – тоненький, прозрачный, все его топчут, не дают распрямиться. Я вдруг живо представила, как она отвечает с места, сидели мы за соседними партами, и стояла она совсем близко ко мне. Были мы тогда шестилетки, первоклашки. Мисс Каррингтон задала ей вопрос, а отвечать полагалось стоя. Но Рози ни слова не могла вымолвить. Стоит и молчит, и минуту спустя я заметила, что ее трясет. Мисс Каррингтон сказала ласково: «Рози, ты же точно это знаешь. Попробуй». Вдруг что-то тихонько зажурчало, запахло мочой, и я увидела, как возле ног Рози расползается лужица. С тех пор мисс Каррингтон зареклась ее спрашивать.

Вот такая была Рози. А еще была Мэри. Вспомнилась ее любимая поза – если она ничего не держала в руках, то обнимала себя, схватившись за локти, будто зябла, даже в жару. И голос ее, тихий, робкий, слишком уж робкий, меня всегда это злило. Помню, как она разговаривала с Мэттом и меня передергивало от звука ее голоса.

И Лори, принимавший на себя львиную долю отцовского гнева. Я не представляла в те времена, как ему живется. Такое мне и в страшном сне не приснилось бы. Я замечала только, что он никогда не смотрит людям в глаза, а если все-таки заглянет, то так и хочется отвести взгляд.

Мисс Вернон шевельнулась, вздохнула. И спросила:

– А теперь ты мне вот что скажи. Ты же у нас умная, должна знать. Откуда у мужчин-Паев такая ненависть к родным детям? Три поколения подряд – откуда такое берется? Дурная кровь? Или просто не умеют иначе? Ведь не по-людски это. Мне не понять, хоть убей.

– Не знаю.

– Вот так-то. Где тебе знать! Не настолько ты умная. Да и никто не знает.

Мы замолчали. Со стороны леса наползала тень, вот-вот накроет нас. Я прихлопнула комара, ощутив прохладу своей ладони.

– Вот так-то, – сказала мисс Вернон. – А остальное ты, думаю, знаешь. Лучше даже, чем я.

Я кивнула. Остальное я знала.

Мисс Вернон смахнула с подола крошки скрюченной старческой рукой.

– Насобирать вам к ужину каких-нибудь овощей? – предложила я.

– Фасоли. Но сперва в уборную меня отведи. Давно пора.

И мы двинулись к уборной, мисс Вернон и я, а история Паев растворилась в прохладном вечернем воздухе, словно туман над озером.

11

Когда мисс Вернон рассказала мне о Паях, мне было пятнадцать. В те годы я была уже способна, хотя бы отчасти, понять подспудный смысл ее слов, задаваться про себя вопросами, связать эту историю с тем, чему я была свидетельницей. Терпимости или сочувствия мне это не прибавило, зато хотя бы в голове прояснилось. Узнай я эту историю в семь лет, для меня это был бы звук пустой. Во-первых, для маленького ребенка все в мире крутится вокруг него. Что ему соседские трагедии или дрязги? Главное для него – выжить, а самые важные люди – те, кто ему в этом помогает. Разумеется, и познание – тоже важная задача, отсюда и неуемное любопытство детенышей, но выживание превыше всего, и у меня в тот год все силы уходили на то, чтобы выжить – или, по крайней мере, сохранить душевное равновесие.

В тот ужасный год, как и все годы учебы, в школу я каждый день ходила вдоль насыпи. Этот путь был кратчайший; проселочная дорога петляла, а рельсы шли прямо. Вообще-то сейчас меня удивляет, до чего они прямые, а в детстве я об этом не задумывалась. Если строителям дороги встречалось на пути препятствие, его взрывали, сносили, забрасывали землей или строили над ним мост, смотря что требовалось.

Я видела этих людей на старых фотографиях, на героев они не похожи. Стоят, опершись на кирки, сдвинув шапки на затылок, улыбаются в камеру гнилыми зубами. Почти все невелики ростом, худощавы, жилисты, мускулы не выпирают. По многим видно, что в детстве они недоедали. Зато упорства и живучести им было не занимать.

Просека, что прорубили они, была втрое-вчетверо шире путей и за много лет заросла полевыми цветами и травами – кипреем и ваточником, золотарником и дикой морковью, колокольчиками и козлобородником, – и каждое утро я шла по насыпи как по лугу. К сентябрю уже созревали плоды. Идешь – и коробочки осыпают тебя семенами, к одежде цепляются репьи. Бывали дни, когда дружно лопались тысячи коробочек ваточника, десятки тысяч крохотных залпов раздавались вдоль путей, словно салют. В такие дни я шла сквозь облака шелковистого пуха, а утренний ветерок носил их, точно клубы дыма.

Этой дорогой я ходила будто во сне – все видела, но ничего не воспринимала. Точно так же и в школе: мисс Каррингтон объясняла нам арифметику, грамматику, историю или географию, а я слушала с вежливым вниманием, но ни слова не улавливала. Смотрела, как льются в окна класса косые солнечные лучи, а в них пляшут пылинки. Или слушала, как с грохотом пересыпают в вагонетки сахарную свеклу для отправки на юг. Железная дорога пролегала рядом со школьным двором, а ветка, где ждали очереди на погрузку вагоны, была прямо напротив школы. Были там и весы, и бункер – деревянная развалюха в виде перевернутой пирамиды, – и длинная конвейерная лента из металла и резины, которую направляли в вагон под углом. Весь сентябрь по разбитой грунтовке за железнодорожными путями громыхали фермерские грузовики и ссыпали в бункер свеклу с грохотом, от которого вздрагивала мисс Каррингтон. А потом включался конвейер, и свекла сыпалась в гулкое нутро вагонеток, сначала по одной, потом с ровным рокотом. В прежние годы я этого шума не замечала – привыкла спустя неделю школьной жизни; под этот грохот мы росли, он служил фоном нашей жизни, как и плеск волн. А в тот год он меня будто околдовал. Я слушала как зачарованная, и глухой однообразный стук западал мне в самую душу.