Мэри Лоусон – Воронье озеро (страница 17)

Я пошла к дому. Дом мисс Вернон мне не нравился, хоть Джексон Пай и спроектировал его на совесть. Слишком он был тихий, сумрачный, и пахло там мышами и ветхостью. Я сполоснула стаканы, налила лимонаду, достала жестянку с печеньем, посмотрела, что внутри. С корицей – значит, от миссис Станович. Сметанные коржики приносила миссис Митчел, квадратики с финиками и изюмом – миссис Тэдворт. Не нас одних, Моррисонов-младших, опекали добрые женщины с Вороньего озера. Я поставила стаканы на жестянку с печеньем, как на поднос, и отнесла в огород. Села рядом с мисс Вернон на выжженную траву, и мы жевали печенье с корицей и слушали цикад, покуда не улеглась наша досада на прошлое и друг на друга.

– На чем я остановилась? – спросила наконец мисс Вернон.

– Вы с сестрой решили выйти замуж за Генри и Артура Паев.

– Ха! – воскликнула она. – Верно. Так и есть.

Она выпрямилась, прищурилась и, оглядев грядку и дальний лес, обратила взор в прошлое. Теперь она смотрела на него строго и честно, без девичьих фантазий.

– Мы на этом прямо-таки помешались, Нелли и я. Без всяких причин – они за нами не увивались, ничего подобного. Заигрывали изредка, вот и все. Да мы их и не знали как следует. Странно, мы ведь росли бок о бок, ближе никого не было. Но они на ферме горбатились с утра до ночи, чуть ли не с тех самых пор, как ходить научились, где же им время-то свободное взять? Да и неразговорчивые они были. Из них один Пит и поговорить любил, и поразмышлять. О Генри и Артуре мы с Нелли знали лишь то, что они холостые да видные. У них в роду все мужчины красавцы, как на подбор. Да ты и сама знаешь. В детстве худые, нескладные, а вырастали высокие, статные, волосы густые, темные, а глаза… Нелли говорила, глаза у них бездонные, как у самого Господа Бога, особенно у Артура с Генри – дивные карие очи. И здоровяки оба, выше отца. Выше наших братьев.

Мисс Вернон вздохнула.

– Словом, такой был у нас план, у меня и Нелли, охомутать Паев. Мы рады были, когда узнали, что они решили на ферме остаться. Но старика Джексона мы не учли. Вроде бы он должен был образумиться, так? Трех сыновей разогнал – больше половины своих работников, – на его месте всякий бы понял, что дальше так не пойдет, надо оставшихся хоть немного уважать. Но ему хоть кол на голове теши.

В ту зиму поручил он им расчищать землю – деревья рубить, подлесок сводить, пни корчевать. Работа адова. Братья мои помогали, так уж у нас повелось, все друг другу помогали, и они рассказывали: приходят они с утра – Паи уже вовсю работают, а как соберутся вечером домой – те и не думают уходить, а старик Джексон на них орет без передыху. И вот как-то раз, ближе к вечеру, напустился Джексон на Генри, не помню уж почему, и Генри бросил работу, застыл столбом, набычился. А потом положил топор, подошел к отцу – помнишь ведь, все они были верзилы. Ну так вот, схватил он Джексона за шею.

Мисс Вернон поднесла руку к горлу, попыталась стиснуть скрюченные артритом пальцы.

– Вот так. Да и поднял его на воздух. Прижал спиной к дереву, да так и продержал минуту-другую, Джексон только ногами дрыгал да повизгивал. Братья мои говорили, было бы смешно, не будь оно так страшно. А Генри глянул на Артура – тот стоял чуть поодаль, с моими братьями, и даже пальцем не пошевелил, чтоб отцу помочь, – да и говорит: «Арт, ферма твоя». Выпустил отца и зашагал прочь. Забрал из дома свои пожитки и в тот же вечер ушел, той же дорогой.

Она снова вздохнула, уронила руки на колени.

Я взяла из жестянки печенье, протянула ей, но мисс Вернон покачала головой, и я съела его сама. Старалась не хрустеть, надеясь, что если ее не спугнуть, то она продолжит рассказ, и она продолжила. В голосе ее, однако, сквозила усталость, будто ей тяжело было нести груз воспоминаний.

– Генри я себе предназначила, – сказала она. – Уж и не помню, как мы с Нелли их поделили, но Генри был мой. Сам-то он об этом ни сном ни духом, даже проститься не зашел. Я представляла, как бредет он по дороге, проторенной Питом, след в след. Как и Эдвард, и Норман, разумеется, – четыре цепочки следов, все на юг ведут, ни одна обратно не тянется, – но думала я о Пите. Помню, как сказала про себя: прощай, последняя моя надежда!

Помолчав, она снова фыркнула, на сей раз не презрительно, а, пожалуй, с горьким смирением.

– И досталась ферма Артуру, – заключила она.

И снова умолкла, зашамкала. Я испугалась, что рассказ окончен, и, чуть выждав, спросила:

– А Нелли? Женился на ней Артур?

– Я как раз к этому веду. – Она пронзила меня взглядом. – Потерпи немного. История длинная, все силы выматывает.

Этого-то я и боялась, что она выдохнется, не станет продолжать. А так хотелось узнать все, что случилось на этой злополучной ферме. Терпения у меня не было ждать до завтра. А вдруг она ночью умрет или ее хватит удар и язык отнимется? И я никогда не узнаю, чем кончилось. Я смутно догадывалась, что это была бы катастрофа. Что-то мне говорило: если я узнаю все, выясню, что произошло с теми поколениями Паев, то смогу перенестись в прошлое, исправить их историю, задать ей иной курс, чтобы она не пересеклась с нашей.

И я боролась с соблазном. Так и тянуло поторопить ее, спросить: а что дальше? Мы обе забыли, что я должна полоть огород. Так и сидели – она на стуле, я на траве возле ее ног, – а жаркий день мало-помалу сменялся вечерней прохладой.

– А потом… – Она клацнула зубами, мысленно возвращаясь в прошлое. – Потом умерла миссис Пай. Вот так. Пневмония. Вскоре после ухода Генри. А месяца через два Артур сделал Нелли предложение. Я в это время была на кухне, в окошко на них глядела. Они стояли во дворе, у амбара. Я поняла, о чем речь, по одному взгляду на Нелли, так она ерзала да всем телом пожималась. Даже со спины видно было, как она рада. Выразительная была у этой девчонки попка. Разумеется, она ответила «да». Только отец наш ответил «нет». Мол, против Артура он ничего не имеет, но на этой ферме рано или поздно кого-нибудь прихлопнут, не место там его дочери. И точка. Нелли через год сбежала со странствующим проповедником. Об этом успею еще рассказать, это уже другая история, и поделом ей.

И остались Джексон с Артуром вдвоем. Ходят слухи, что за три года до смерти отца Артур с ним и вовсе разговаривать перестал, да только поди это докажи – а за ужином? Откуда им знать, что Артур не говорил: «Передай соль» или «Куда ты девал нож для хлеба?» Одно знаю, то-то Артур радовался, когда старика Джексона схоронили! Это я точно говорю, я ведь на похоронах была. У Артура рот так и расплывался в улыбке, всю службу напролет. Не удивлюсь, если он вернулся, когда все ушли, да и сплясал босиком на могиле!

А на другой день вскочил в седло и пустился той самой дорогой, а через полтора месяца вернулся с молодой женой.

Я с тревогой глянула на мисс Вернон. Во мне нарастало предчувствие, дурное, почти зловещее, как если бы в глубине души я знала с самого начала, чем дело кончится. Как будто я родилась с этим знанием, но только сейчас оно вышло на свет.

Мисс Вернон кивала, словно понимала мои чувства и разделяла их.

– Ну так вот, приехала молодая миссис Пай, – продолжала она. – Славная девчушка. Глазищи огромные, синие. В сущности, на мать Артура похожа.

Зажили они с Артуром в большом сером доме. На весь дом одни, ну чем не новая жизнь? Через год родила она ребенка, еще через год – второго. Всего шестеро, три мальчика и три девочки, – в самый раз. И все бы хорошо. Да только вот… угадай что. Разругался Артур со всеми. До единого. Девчонки замуж повыскакивали, едва выросли из пеленок, лишь бы из дома вырваться, понимаешь? Куда они уехали, не знаю, только ни одна не вернулась. И двое из мальчиков тоже ушли. Той самой дорогой, что и дядья их…

Мисс Вернон покачала головой, прищелкнула языком.

– То-то все женщины в семье у них, должно быть, дорогу эту невзлюбили! Будто там знак висел: «Назад ходу нет». Как в той сказке, что нам в детстве рассказывали. Про то, как гора детей пожирала, – ну, знаешь, там еще про крыс.

Я кивнула.

– Так как же она называлась? Все названия у меня из головы вылетают. Злит меня это, сил нет.

– «Гамельнский крысолов».

– Да, так. Детей всех поглотила эта гора. Вот и миссис Пай, верно, так казалось. И всем женщинам в их семье. Все уходят, той самой дорогой…

Я представила ту дорогу, белесую, пыльную, ничем не примечательную. Выход, спасение. Мне и самой хотелось уйти по ней прочь, но даже тогда – а в то время меня вконец заели обида и злоба, бедная мисс Вернон видела меня с самой неприглядной стороны, – даже тогда я знала, что хочу этого не так сильно, как Паи-младшие.

– Ну так вот, остался один сын. Угадай кто.

Я перебирала в памяти поколения, сопоставляя ее рассказ с тем, что знала до сих пор, и тут меня осенило: это он, больше некому.

– Кэлвин?

– Он самый. Кэлвин Пай. Он-то и остался. Сдается мне, отца он ненавидел лютее, чем любой из них. И боялся его сильнее. И все-таки остался, из упрямства. Тяжко ему, видно, приходилось. Худенький он был, малорослый. Только годам к восемнадцати окреп, а до этого тяжело ему давалась работа. И Артур на него орал без перерыва…

Я мысленно рисовала всех героев ее рассказа, но, хоть убей, не могла вообразить Кэлвина мальчишкой, перед глазами стоял Лори. Лори, невысокий, щуплый, с утра до вечера надрывался он в поле, а от отца всегда – всегда! – слышал лишь ругань.