Мэри Лоусон – Воронье озеро (страница 20)
Подошли и остальные ребята, оглядываясь через плечо, – сзади плелся еще один, тоже в крови. На лицах ребят испуг мешался с удивлением. Тот, что шел сзади, был Лори Пай.
Остальные мальчишки сгрудились вместе с девочками у крыльца. Лори остановился чуть поодаль, я за ним наблюдала. Все это время я стояла у стены, глядя, как другие девочки прыгают через скакалку. (Весь тот год я только тем и занималась, что смотрела на других. Рядом со мной стояла и Рози Пай – она всегда только смотрела, но наша оторванность от других не сблизила нас.)
У Лори текла из носа кровь, костяшки правой руки были сбиты. Он постоял минуты две с немым лицом, глядя на сборище у крыльца. Рози смотрела на него таким же пустым взглядом, но Лори ее не замечал.
Тут он понял, что у него с рукой, и увидел, что рубашка разодрана, свисает с плеча. Она лопнула сбоку по шву и на спине. Лори одернул ее, чуть повернулся, и я мельком увидела его спину и бок – ребра выпирали, как стиральная доска. На спине у него пестрели отметины. Небольшие, изогнутые, точно крохотные подковы. Одни лиловые, взбухшие, другие белесые, плоские. По всей спине, и все одинаковой формы – полумесяцы. Лори сложил вместе края шва, заправил рубашку в джинсы, неуклюже, одной левой, и отметин не стало видно.
Едва он успел привести себя в порядок, как появилась мисс Каррингтон. Застыла на пороге, уставившись на Лори, а нас до поры до времени словно не замечала.
– Уроки окончены, – объявила она. – Все свободны. С Алексом все в порядке, ждем доктора. А вы ступайте по домам.
И она вновь посмотрела на Лори, будто сквозь нас, лицо у нее было встревоженное. Не припомню, чтобы Лори хоть раз до этого дрался. Ребята его недолюбливали, но не дразнили – скорее, сторонились. Повторюсь, было что-то жутковатое в его глазах.
Мисс Каррингтон сказала:
– Заходи, Лори, надо нам с тобой поговорить.
Лори развернулся и зашагал прочь.
Из-за чего завязалась драка, не знаю, но наверняка Алекс Кирби первый начал. Отделался он сломанным носом и надорванным левым ухом. Наутро он уже был в школе, со страшными черными стежками вдоль уха.
Лори в школе больше не появлялся.
А то, что я видела… я так и не поняла, что это были за крохотные полумесяцы. Не уловила в них смысла, значения. Даже если бы я знала, что творилось в ту осень на ферме Паев, вряд ли я сделала бы правильные выводы. В тот год я вообще мало что замечала.
И я никому не рассказала про отметины. И конечно, теперь уже не узнать, изменилось бы что-нибудь, если бы рассказала.
12
Все эти письма хранятся теперь у меня. Тетя Энни умерла от рака год назад, и после ее смерти дядя Уильям переслал их мне. Меня тронуло, что она их хранила, несмотря на скудость слога и содержания. За несколько лет писем скопилась целая коробка, и я, перечитывая первые, ужасалась: господи боже мой, да ведь они же ни о чем! Впрочем, взявшись перечитать их снова, я представила, как их читает тетя Энни – разворачивает эти жалкие клочки бумаги, поправляет очки, разбирает мои каракули, – и стало ясно, что если постараться (а тетя Энни уж точно старалась), то между строк можно увидеть немало утешительного.
Она поняла бы, что мы не голодаем и соседи о нас не забыли. Поняла бы, что у меня хватает сил сесть и написать письмо, а у Люка с Мэттом – дисциплины, чтобы за этим проследить. Письма я писала каждое воскресенье – значит, у нас сложился определенный порядок, а тетя Энни была из тех, для кого порядок превыше всего. А изредка проскальзывали и важные новости.
Что касается еды, то раз в несколько дней нам привозили целый обед – то ли женщины в нашем приходе составили расписание, то ли просто каждая старалась по мере сил. Или с утра обед появлялся на крыльце, или к дому подъезжал фермерский грузовичок, а оттуда выбиралась одна из десятка фермерш с сотейником под мышкой: «Это вам, ребятки, просто мимо проезжала. Разогрейте двадцать минут на плите, на два дня должно хватить. Как вам живется? Боже мой, а Бо-то, вы посмотрите! Совсем большая!»
Надолго они не задерживались – думаю, не совсем понимали, как разговаривать с Люком. Будь на его месте девочка, или будь он чуть моложе, или не так решительно настроен все делать сам, они садились бы поболтать, а заодно давали бы немало полезных советов. Но Люк есть Люк, и они протягивали свои дары, сделав вид, будто не замечают разора в доме, и уходили.
Впрочем, было одно исключение. Миссис Станович приезжала не реже двух раз в неделю на обшарпанном грузовичке мужа – вываливалась из кабины грузной тушей и, пыхтя, взбиралась по ступенькам крыльца то с корзиной кукурузы и парой батонов, то с окороком под мышкой, то с мешком картошки. Встанет посреди захламленной кухни, широко расставив ноги, и оглядывается по сторонам – пышная грудь под шерстяным жакетом колышется, как студень, волосы кое-как собраны узлом на затылке (Господу ведь все равно, как она выглядит), а тройной подбородок так и ходит ходуном от волнения.
У нее хватало деликатности ничего не говорить Люку, хотя по ее лицу и так все было понятно. Но, завидев Бо или меня, она не выдерживала, давала волю чувствам:
– Милая, солнышко ты мое! – И прижимала меня к груди (причем исключительно меня – Бо она уже не пыталась тискать, достаточно с нее и одного раза). – Надо покоряться воле нашего любимого Господа, но иногда это тяжело – тяжело понять, тяжело постичь Божий промысел.
Иногда мне слышалась в ее голосе обида, будто говорила она не со мной, а с кем-то невидимым, но всеслышащим. Слова ее, обращенные ко мне, предназначались Богу. Миссис Станович на Него гневалась. Она считала, что, забрав у нас родителей, особенно маму, в которой она души не чаяла, Он совершил возмутительную ошибку.
– До каких пор это будет тянуться? – вопрошал Мэтт. – Вечность? День за днем, неделю за неделей, и так еще тридцать лет?
Люк бросил взгляд на кухонную стойку с остатками ветчины от Тэдвортов.
– А ветчина-то вкуснющая, – протянул он задумчиво. – Уж это ты должен признать.
Мы как раз поужинали, и Бо он уже уложил. Я сидела за кухонным столом и якобы писала слова.
– Видишь ли, не в этом дело, – отозвался Мэтт. – А в том, что нельзя нам больше подачки принимать.
– А почему?
– Не прикидывайся дурачком, Люк! Что, нам всю жизнь жить милостыней? Никто нам в няньки не нанимался, у всех свои семьи. Люди здесь, знаешь ли, не богачи.
– Но и не бедняки, – возразил Люк.
– А щука на прошлой неделе откуда взялась? Скажешь, Сумаки богачи?
– Им столько рыбы не съесть, – ответил Люк, – а столько щук и подавно.
– Что не съедят, то продадут, Люк! Деньги-то им нужны!
– И что я, по-твоему, должен был сказать Джиму? Спасибо, приятель, только ты рыбу свою забирай, потому что вы бедные? Бог с тобой, он просто зашел поболтать, прямиком с рыбалки, вот и принес рыбу! Послушать тебя, так это навсегда! А это всего лишь до тех пор, пока мы на ноги не встанем, не найдем нормальную работу. Они увидят, что нам больше не надо, и перестанут.
– Ну и сколько нам еще ждать? Когда у нас эта нормальная работа появится?
– Что-нибудь да подвернется, – невозмутимо ответил Люк.
– Эх, мне бы твою уверенность, Люк! Видно, ты что-то знаешь из первых рук, это всегда пригодится.
Люк ответил:
– Ну а тебе лишь бы себя помучить, да? Ты всегда был любитель себя изводить.
Мэтт со вздохом начал выкладывать на стол учебники.
– Да им в радость нас одаривать, – доказывал Люк. – Чувствуют себя святыми. Да и не тебе приходится с ними дело иметь. Тебя же нет, ты в школе. Это я их должен встречать у дверей и в миллионный раз голову ломать, как их благодарить. Бывают дни, когда женщины в очередь к нам выстраиваются.
Мэтт поднял на него взгляд, по лицу было видно, что он что-то затевает. Он устроился рядом со мной за столом, выбрал из стопки книгу. У нас с ним был уговор: я буду сидеть напротив и учить орфограммы, а он, в перерывах между своими занятиями, устраивать мне проверки. А когда я все выучу (точнее, когда он сдастся), то могу посидеть рядом и порисовать, пока он занимается.
Однако за работу он сразу не взялся. Расстегнул пенал, вывалил на стол карандаши и, искоса поглядывая на меня, спросил громким шепотом:
– Как по-твоему, Кейт, наш Люк красавец? Только честно. Меня интересует женский взгляд.
Я обрадовалась: раз он дразнится, значит, забыл о споре. Я не выносила их ссор.
Люк фыркнул. Он сваливал с тарелок объедки в мусорное ведро. Ведро он выносил не очень часто, так что оттуда попахивало. Работу по дому он упростил донельзя. Все овощи варились в одном котле и вываливались грудой на тарелки – так Люк экономил посуду. Одежда отправлялась в стирку, лишь став грязной на взгляд Люка. Мой школьный завтрак состоял из яблока да двух ломтей хлеба с сыром. Но не припомню, чтобы он хоть раз меня отправил в школу без завтрака, и чистую одежду всегда можно было найти, если постараться. Все самое необходимое у нас было.