Мэри Кубика – Твоя последняя ложь (страница 61)
– Да ну? – отзываюсь я, и Мейси подтверждает, что да. Спрашиваю когда, но она лишь пожимает плечами. Говорит, что хочет розовое платье. Розовое, фиолетовое или ярко-голубое. С блестками и пышной пачкой.
Тут у меня урчит в животе, и у Мейси тоже урчит в животе, и до меня доходит, что уже почти пять часов. По дороге домой наверняка будут пробки.
– Есть хочется, па, – говорит Мейси, и я отвечаю ей, что мне тоже.
Звоню Кларе, чтобы по-быстрому отчитаться, пока мы с Мейси еще не уехали. Она отвечает после второго гудка.
– Ку-ку, – говорю я ей, и она отвечает:
– И тебе ку-ку. – Хотя эти слова звучат приглушенно и их трудно расслышать, и этот принужденный шепот говорит мне, что Феликс спит.
– Ну как там делишки? – спрашиваю я, представляя, как она сидит дома на диване и смотрит телевизор – Феликс у нее на руках или, может, на полу, завернутый в детское одеяльце.
– Нормально, – говорит Клара, и я слышу у нее в голосе всепоглощающую усталость, такую ощутимую, словно она может прямо сейчас закрыть глаза и погрузиться в сон.
– Феликс спит?
– Угу, – отвечает Клара, и после кое-каких мысленных подсчетов я без труда прихожу к выводу, что если Феликс сейчас спит, то как минимум полночи он будет бодрствовать, а значит, и Клара тоже.
– Может, стоит разбудить его? – предлагаю я, когда две какие-то близняшки в балетных пачках машут Мейси на прощание и исчезают за стеклянной дверью. В зале шумно и многолюдно, множество мамаш изо всех сил пытаются натянуть туфли на ноги своим маленьким балеринам, никто из которых явно не желает уходить.
– И как ты себе это представляешь? – спрашивает Клара.
Ее слова звучат отрывисто, но я знаю, что это не нарочно. Я не принимаю это на свой счет. Клара устала. За последние четыре дня она почти не спала и все еще не оправилась от тяжелых родов. Не могу даже отдаленно представить, каково ей сейчас приходится.
– Ну не знаю… – признаюсь я, надевая на ноги Мейси вторую сандалию и шепнув ей: – Давай-ка сходим на горшок перед отъездом.
– Ну папочка-а… Мне сейчас не нужно на горшок! – хнычет Мейси, как и ожидалось. Она никогда не хочет в туалет, пока это не станет абсолютно необходимо или пока с ней не случится известное происшествие.
– Давай-ка все-таки попробуй, – говорю я, помогая ей подняться на ноги и наблюдая, как она исчезает за дверью дамской комнаты. – Захватить что-нибудь готового на ужин? – спрашиваю у Клары, и в животе у меня опять урчит. Я мог бы приготовить что-нибудь дома, например опять гамбургеры на гриле, но из-за пробок, думаю, доберусь до дома разве что часам к шести, то есть поужинаем мы только около семи. Ответа не слышу и представляю себе, как Клара лежит на диване с Феликсом на руках, постепенно проваливаясь в сон.
– Клара, – говорю я, решая за нее, – давай все-таки возьму что-нибудь по дороге. Мы с Мейси скоро будем дома. А потом ты сможешь отдохнуть. – И когда Мейси появляется из-за тяжелой двери туалета, беру ее за руку, готовый двинуться к выходу. Сегодня вечером, едва только вернувшись домой, я заберу у Клары Феликса и велю ей прилечь. Она не сможет долго выдерживать такой темп, если в ближайшее время хоть немного не поспит.
– Китайскую или мексиканскую? – спрашиваю я, когда мы с Мейси, держась за руки, идем по вестибюлю бывшей мебельной фабрики.
Клара говорит, что китайскую.
Клара
– А я-то думала, где же его оставила, – слышу голос за спиной. Иззи, чей медальон лежит сейчас у меня на ладони, произносит эти слова совершенно ледяным тоном, когда я оборачиваюсь и вижу, что она стоит у меня за спиной в дверном проеме стены, отделяющей гараж от дома моих родителей. Температура в гараже вдруг резко повышается, и я начинаю потеть под одеждой.
Осознание приходит медленно, как пробуждение, когда я смотрю на слово «Иззи» у себя на ладони, выписанное затейливыми завитками по серебру. Медальон Иззи каким-то образом отсоединился от цепочки. Цепочка сейчас на ней, она теребит ее большим пальцем, хотя это всего лишь цепочка, просто серебряная цепочка без своего обычного медальона, и скреплявшее их колечко тоже отсутствует.
– Где я только не искала, – говорит она. – Большое тебе спасибо, что нашла его, Клара.
С этими словами Иззи протягивает руку, как будто ожидая, что я послушно подбегу к ней и с поклоном вручу ей эту висюльку.
– Знаешь, мне его мама подарила, – говорит она, хотя откуда мне это знать? – Когда я была еще маленькой. Я все не могла смириться с мыслью, что потеряла его.
И тут до меня наконец доходит с поразительной ясностью. Это с самого начала была Иззи. Это Иззи убила Ника. Не моя мать. Не Тео Харт. Иззи.
– Это твоих рук дело! – говорю я ей, сжимая медальон в руке, настолько крепко, что чувствую, как серебро впивается в кожу, останавливая кровь. Жду каких-нибудь дурацких и надуманных оправданий, но так их и не слышу. Она не винит мою мать или моего отца в том, что ее подвеска оказалась в машине. Не поднимает руки и не говорит: «Я этого не делала» или «Это была не я». Я нашла доказательство – улику, которая фактически приводит Иззи на место преступления, и теперь это уже ее дело – опровергнуть мои подозрения. Жду, но тщетно – опровержения так и не следует.
– Да о чем ты говоришь? – отзывается Иззи, заходя в гараж и захлопывая за собой дверь, так что я вздрагиваю от грохота, от которого сотрясаются инструменты, развешанные на приделанной к стене перфорированной панели, – отвертка, молоток, заклепочник с длинными ручками, шестигранные ключи…
– Я с самого начала знала, что это был никакой не несчастный случай, – резко говорю я, не сводя с нее глаз. Я не знаю, на что она способна. – Я просто не знала, на кого думать, а теперь знаю… Почему? – вопрошаю я, теперь уже громче, мои слова звучат гневно и агрессивно. – Что Ник тебе такого сделал?
Никак не могу понять, зачем Иззи, из всех людей на свете, было желать смерти Ника. Тот всегда был так любезен с ней, так добр… Он уделял ей больше внимания, чем кто-либо из нас. Под мышками у меня начинает скапливаться пот, рубашка прилипает к телу в самых неожиданных местах, сковывая движения. Оттягиваю влажную ткань от тела, ощущая недостаток кислорода в душном воздухе. Не могу представить, почему Иззи могла испытывать хоть какую-то неприязнь к Нику, какие у них могли быть разногласия. Это не могло быть связано с деньгами, потому что не было никаких денег. У нас с Ником нет денег, мы на грани разорения. Хотя, наверное, это было лишь впечатление денег от частной практики Ника и нашего дома, который кому-то может показаться шикарным. Может, это и стало причиной, по которой Иззи решила отобрать у него жизнь. Тут мои мысли разбегаются в разные стороны – безответная неразделенная любовь, деньги за молчание, выкуп, невыполненные обещания отдать ей нашего первенца и многое другое, – но ничего из этого не имеет никакого смысла. Все это слишком уж несуразно, какая-то театральщина – просто не может быть никакой разумной причины, по которой Иззи могла хотеть смерти Ника.
– Почему ты убила Ника? – спрашиваю я. – Почему, Иззи, почему? Что он тебе сделал?
Выражение лица у нее меняется, и внезапно она выглядит смущенной. Она хорошая актриса, надо отдать ей должное, но ведь еще и убийца…
– Как тебе это удалось? – спрашиваю я. – Ты поехала вслед за ним на балет? Проследила за ним на обратном пути домой? Это преднамеренное убийство! – бросаю я ей, уже по-настоящему расплакавшись. Я не хочу плакать, но слезы все равно текут по моим щекам, пока я все это говорю, представляя себе какую-то стычку между Ником и Иззи, какое-то выяснение отношений перед дверью балетной студии по неизвестным мне причинам. Видела ли это Мейси? Заметила ли она, как Ник и Иззи ругаются между собой? Или, может, это произошло во время занятий и Мейси, находясь под бдительным присмотром мисс Бекки, ничего не видела?
Я вспоминаю наш последний разговор по телефону, когда мы с Ником говорили про ужин. Просто самый заурядный, совершенно обыденный разговор, похожий на тысячи других разговоров, которые у нас были. Он не знал, что умрет. Что бы ни произошло между ним и Иззи в тот день, это еще не началось. Я говорю себе, что это случилось позже, после того как он поехал домой. Не было никакого плохого человека – что подразумевало
– О чем ты говоришь, Клара? – спрашивает Иззи. – Я не убивала Ника. Ника убил сам Ник. Мы все это знаем.
– Нет уж, Иззи! Это ты убила Ника. Ты! Сидя вот в этой самой машине! – рявкаю я, указывая рукой на «Шевроле» моей матери. – У меня есть доказательства!
После чего рассказываю ей, что Бетти Маурер заметила черный автомобиль марки «Шевроле», покидающий место происшествия, и что серебряный медальон с надписью «Иззи» намертво привязывает ее к этой машине. К орудию убийства.
– О Клара… – произносит она с каким-то странным сочетанием негодования и жалости. – Ты такая же ненормальная, как и твоя мать…
И я очень обижаюсь на эти слова, хотя и не за себя, а за свою маму. Предполагалось, что эта женщина любит мою мать, заботится о ней лучше, чем мы с отцом!
– Все знают, что Ник был никудышным водителем. За что и поплатился, – говорит Иззи, хотя, конечно, все это совсем не так. Я не могу позволить ей отвлечь меня, увести в сторону, когда она напоминает мне, что Ник и Мейси были в момент аварии совсем одни и что, как уже бессчетное количество раз говорил мне детектив Кауфман, их автомобиль вылетел на обочину и врезался в дерево исключительно по причине безбашенной манеры езды Ника. Во всем виноват один только Ник.