Мэри Кубика – Твоя последняя ложь (страница 63)

– О Клара… Бедная Клара… – произносит Иззи таким тоном, каким обычно говорят с психбольными. Хотя именно так я себя в данный момент и чувствую – как будто схожу с ума, как будто все ответы так и остаются недосягаемыми, разлетаются от меня, словно пылинки в атмосфере. Как будто Иззи говорит по-японски, а мне приходится тратить время на то, чтобы просмотреть ее слова и одно за другим перевести их, чтобы понять, что она имела в виду; но к тому времени, когда я нахожу смысл ее слов, они уже другие. – Ник встал у меня на пути тем, что умер. Потому что сам себя убил. Последнее, что мне требовалось, – это привлечь еще больше внимания к твоим предкам пропажей машины. Я дожидалась, когда утихнет вся эта кутерьма.

– Кутерьма? В смысле, это пока мы скорбим о смерти Ника? – спрашиваю я, и Иззи отвечает, что да. Итак, для нее смерть Ника – не более чем досадная неприятность. Неудобство. Помеха.

– И как только эта кутерьма утихнет, ты собиралась избавиться от этой машины? – спрашиваю я, постепенно устанавливая соединение. – А потом заявить, что ее угнали? Для получения страховки?

И она кивает, хлопая в ладоши – приветствуя мою сообразительность аплодисментами. Типа, наконец-то я все поняла. Только вот ничего я не поняла. Во всяком случае, пока что. Мне все еще непонятно, почему Иззи лишила Ника жизни.

Или я опять ошибаюсь и это была вовсе не Иззи?

Мои мысли возвращаются к моей матери, к Тео Харту, к Эмили. Может, это все-таки была не Иззи.

– Мне показалось, что это самый простой и быстрый способ раздобыть немного наличных, – говорит она.

– Но деньги должны были принадлежать моему отцу. Чек был бы выписан на его имя, – указываю я, точно зная, что если страховая компания выплатит деньги за якобы украденный автомобиль, то три тысячи долларов получит мой отец, а не Иззи. Что приобретает она, избавившись от черного «Шевроле»?

– Какая же ты наивная, Клара… До чего наивная… И ты, и твой папаша, – говорит Иззи, и я чувствую, как кровь у меня начинает закипать, поскольку обо мне она может говорить что угодно, но вот отца пускай не трогает. Мой отец какой угодно, но только не наивный. – Он бы, как обычно, индоссировал этот чек, а потом бросил его где попало, чтобы внести потом деньги на счет. Когда такой чек вдруг пропал бы – а это, несомненно, произошло бы, – мы винили бы в этом твою мать. Бедная Луиза – она вечно что-нибудь теряет… А я тем временем уже сидела бы в банке и обналичивала этот чертов чек.

Осознание приходит ко мне медленно и постепенно, как рассветное солнце, один слабый проблеск за другим.

Ник был совершенно ни при чем.

И тут я наконец действительно все понимаю.

Все это было делом рук Иззи. Это она украла тот чек от арендаторов, это она регулярно снимала наличные со счета моего отца, это она открыла кредитную карту на имя моей матери. Иззи покупала себе украшения – наверняка в том числе и этот браслет из натурального нефрита, который теперь сверкает на ее мясистом запястье, всего в нескольких дюймах от обручального кольца моей бабушки, которое она тоже украла. Все это время она обворовывала моих родителей. Моя мать не раскидывала вещи где попало. Их крала Иззи.

– А этот браслет? – спрашиваю я, чтобы удостовериться в этом. – Где ты взяла этот браслет?

Правда, мысли у меня уже путаются, и я не понимаю, какое отношение этот нефритовый браслет может иметь к чеку на цепочку с подвеской, который я нашла в ящике Ника. Они с Ником – одного поля ягоды, так, что ли? Ник использовал кредитную карту моих родителей, чтобы купить ожерелье, присвоив несколько сотен долларов из заработанных по́том и кровью денег моего отца. Чтобы купить цепочку с подвеской для Кэт, насколько я понимаю. Потому что он спал с ней. Потому что любил Кэт больше, чем меня.

Иззи теребит браслет.

– Это мне твой папаня купил, – говорит она, подмигивая, и я опять стискиваю бейсбольную биту, словно удав, сжимающий свою жертву. Кружится голова, от духоты в гараже начинает подташнивать. Уже теряя контроль над собой, я вновь задаюсь вопросом, какое отношение воровство Иззи может иметь к смерти Ника. Они и вправду одного поля ягоды, как я уже подумала? Были ли они как-то связаны? Знал ли Ник? Или это просто разрозненные факты, никак не связанные между собой, и лишь мое воображение столь крепко спаяло их вместе?

Но если не Иззи, то кто?

«Кто?» – хочется закричать мне – или, может, я и вправду кричу это в голос, поскольку Иззи просто смотрит на меня широко раскрытыми глазами, слушая мой задыхающийся крик. «Кто? Кто? Кто?»

– Ты! – кричу я, указывая на нее пальцем и думая о том, насколько тревожили меня в последнее время финансы моих родителей и душевное состояние отца. – Ты!

И в этот момент я поднимаю биту, чтобы ударить ее в грудь – или, может, по голове, а Иззи толкает меня в ответ, лицо у нее багровеет, пугающе контрастируя с белизной ее обесцвеченных волос. Я неловко натыкаюсь на инструменты, развешанные вдоль стены гаража, и на плече у меня тут же набухает багровая ссадина, из которой выступает кровь. Я в смятении смотрю на Иззи – это не может быть та самая женщина, которая ходит хвостом за моей матерью, предугадывая каждый ее шаг. Нежно, с любовью ухаживает за ней. Заботится о ней.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? Зачем, черт возьми, ты призналась? – вопрошаю я, хотя, конечно, знаю, почему она призналась. Иззи призналась, потому что я не оставила ей выбора. Потому что я пригрозила выбить из нее дух, если она не признается, и теперь я сделаю это независимо от того, призналась она или нет.

– Потому что воровство, Клара, это одно, а убийство – совсем другое. Я, может, и воровка, но не убийца. Я не убивала Ника, – на сей раз чуть ли не обиженно говорит Иззи, и впервые за все это время я не могу понять, лжет она или нет. – Ты должна поверить мне! – взывает она, в голосе у нее вдруг слышатся отчаяние и мольба, и я понимаю, что в этот момент не знаю, чему верить, потому что все происходит так быстро, а я совершенно сбита с толку, возлагая вину то на Мелинду, то на свою мать, а затем на Тео, Эмили и Иззи.

Если Иззи не убивала Ника, то кто?

– Почему я должна тебе верить? – спрашиваю я.

– Ты сама это сказала, Клара! У меня не было причин убивать Ника. Ника, который всегда был так добр ко мне… Я не меньше тебя опечалена его кончиной, – заявляет она. Лужицы фальшивых слез наполняют ее глаза, и Иззи начинает плакать. Меня бесят эти крокодиловы слезы в адрес моего покойного мужа. Заставляют меня терять самообладание. Напрасно думать, что она так же опечалена смертью Ника, как и я. Он был моим мужем. Он любил меня больше всех.

И вот тут я срываюсь.

Готовлюсь к удару. Тело словно чужое – мне трудно даже просто стоять, не говоря уже о том, чтобы думать, когда я вскидываю биту над головой. Я уже несколько недель не спала, и бредовые мысли, смятение и тоска быстро впиваются в меня, словно резчик по дереву своим резцом, превращая меня в скелет самой себя. Со всей мочи я набрасываюсь на Иззи, внутренне содрогаясь, как будто мне это больней, чем ей.

Внезапно охваченная какой-то первобытной яростью, я повторяю себе: ведь точно так же она поступила с Ником, хотя где-то в глубине души знаю, что это не обязательно так, – но сейчас мне нужен кто-то, кто угодно, кто возьмет на себя вину за смерть Ника. Это средство достижения цели, не более того. Я готова убить Иззи, потому что мне отчаянно нужно кого-то обвинить, чтобы покончить со всем этим. Мне требуется какое-то логическое завершение. Мне надо поставить точку. Окончательно и бесповоротно.

Потом я заявлю, что это была самооборона, хотя сейчас об этом даже не думаю.

Прямо сейчас я думаю только о том, что мне нужно, чтобы все это поскорей закончилось.

Ник

Раньше

Сначала мы покупаем китайскую еду, а затем направляемся домой. Как и ожидалось, пробки просто кошмарные, кругом обезумевшие от нетерпения водители, стремящиеся побыстрей оказаться дома. Они резко срывают с места, а затем столь же резко жмут на тормоза, никуда не продвигаясь. Солнце во второй половине дня все столь же яркое, по-прежнему жарко. Термометр на приборной панели моей машины показывает восемьдесят три градуса. Опускаясь в вечернем небе все ниже и ниже, ослепительно сияющее солнце вскоре оказывается ниже полностью опущенного солнцезащитного козырька у меня перед глазами, и деваться мне от него некуда. Черные очки, которые сейчас очень пригодились бы, я сегодня забыл дома. Ни черта не видать. Кое-как ориентируюсь по задним колесам впереди идущей машины. Выше же ничего не вижу – ни домов, ни деревьев, – потому что там шпарит солнце, превращая мир в море пламени.

Я выбираю боковые дорожки, чтобы избежать заторов на трассе, и довольно быстро съезжаю по Дуглас-роуд к Вулф-роуд. В машине витают ароматы имбиря и соевого соуса, и желудок у меня урчит в предвкушении еды. Мейси, которая сидит в своем детском креслице и пинает маленькими ножками спинку пассажирского сиденья, спрашивает у меня, скоро ли мы будем дома, и я отвечаю, что скоро.

– Я хочу, чтобы мы уже были дома, – ноет она, надув губы, и я опять говорю, глянув через плечо ей прямо в глаза, что мы скоро будем дома. Взгляд у нее унылый, умоляющий, отчаявшийся.

– Очень есть хочется, – жалуется Мейси, и я похлопываю себя по животу и говорю, что тоже хочу есть.