Мэри Кубика – Твоя последняя ложь (страница 55)

«В шестом, – говорит он мне, и: – Бекон» – и я вдруг чувствую, как быстрей забилось сердце, поскольку до бекона я тоже сам не свой. Такое передается по наследству? Я не знаю. Делаю еще одну попытку, просто чтобы убедиться, как будто моя собственная оценка может опровергнуть тест на отцовство, который нам сейчас предстоит пройти, – как будто после пятиминутного разговора я могу с полной уверенностью сказать, мой это ребенок или нет.

– Любимый цвет?

– Черный.

– Любимый вид спорта?

Гас лишь пожимает плечами, хотя я прекрасно вижу, что листает он спортивный журнал и только что внимательно разглядывал фото Леброна Джеймса[61] на глянцевой странице.

– Я не занимаюсь спортом, – говорит Гас и, словно в доказательство этих своих слов, отбрасывает журнал в сторону и достает из кармана шорт пару зеленых пластмассовых солдатиков – точно таких же, с которыми я играл и сам, когда был мальчишкой.

Я понимающе киваю, где-то в самой глубине души чувствуя, что мы могли бы отказаться от этого теста на отцовство прямо здесь и прямо сейчас. Стив – парень крупный, мускулистый, да и спортсмен вдобавок. В отличие от меня. Когда-то давным-давно я пробовался в баскетбольную команду средней школы, но не прошел. Один-единственный из всех. Это было унизительное чувство – быть выделенным в качестве слабака и неудачника. Я больше никогда не пытался заниматься спортом – во всяком случае, соревновательными видами, хотя иногда занимался просто ради развлечения, и всегда с Коннором. Мы с ним играли в сквош в спортзале, время от времени участвовали в массовых забегах на пять километров… Ловлю себя на том, что опять думаю о Конноре, когда сижу и жду, когда нас с Гасом вызовут. Как бы мне хотелось позвонить ему и рассказать о Феликсе, обо всем произошедшем, а потом вместе и погоревать, и отпраздновать, и он посмеялся бы с обычной для себя прямотой над иронией ситуации – над тем, как нежданно-негаданно я стал обладателем сразу двух сыновей от двух женщин, а у него ни сыновей, ни даже женщины… И мы бы ржали над этим, прикладываясь к пиву.

Но этого уже никогда не произойдет.

– У меня тоже были такие, когда я был в твоем возрасте, – говорю я Гасу, разглядывая солдатиков. – Только коричневые.

Помню, как расставлял их в ряд на полу своей спальни и играл в войнушку.

– А танчики у тебя тоже есть? – спрашиваю я, имея в виду целую коллекцию миниатюрных моделей танков времен Второй мировой войны, которые некогда занимали пол моей спальни. Моя мать, приходя застилать постель или чтобы убрать в комод выстиранное белье, вечно наступала на них и злилась.

Гас отрицательно качает головой – танчиков у него нет. Он показывает на своих солдатиков.

– Я никогда не видел, чтобы они были коричневыми, – говорит он.

И тут медсестра называет наши имена. Гас идет первым, затем я.

Когда я выхожу из лаборатории, Кэт и Гаса уже нет. Только на стуле, где он совсем недавно сидел, лежит одинокий зеленый солдатик. Подбираю его и засовываю в карман джинсов. Я не знаю, оставил он его специально или это вышло совершенно случайно. Может, это была просто забывчивость, а может, и подарок.

Результаты, как мне сказали, будут выложены в созданный на мое имя закрытый интернет-аккаунт всего через пару дней.

Через пару дней я буду знать, сын мне Гас или нет.

Мне нужно заскочить еще в два места, прежде чем я отправлюсь домой. Первое – это ювелирный магазин, в котором я пару месяцев назад приобрел подвеску для Клары. Она сама положила на нее глаз через несколько недель – максимум через месяц после того, как забеременела Феликсом: на эту серебряную цепочку с двумя бирочками в форме сердечка.

– Ты только глянь! – восхитилась тогда Клара, указывая на нее сквозь стекло витрины. Мы зашли в этот ювелирный магазин не за подвесками, а чтобы изменить размер ее обручального кольца. Она стояла там, разглядывая цепочку, а потом улыбнулась мне и сказала: «Два сердечка… Одно для Мейси, а другое для малыша» – и задумчиво провела рукой по своему тогда еще плоскому животу, за которым уже скрывалась крошечная живая перчинка.

На следующий день я вернулся в этот магазин уже без Клары и втайне от нее купил эту подвеску. Не было ничего, чего я не подарил бы Кларе, если б мог. Следующие восемь месяцев я прятал эту цепочку в ящике комода, зная, что, как только у нашего будущего ребенка появится имя, я отдам эти сердечки в гравировку. И вот этот момент настал. Заскакиваю в ювелирный магазин и оставляю эту цепочку с подвеской для гравировки: одно сердечко для Мейси, а другое для Феликса. А потом показываю ювелиру фотографию своих детей, потому что просто не могу удержаться на радостях. Надписи будут готовы через неделю или две, и тогда я смогу удивить Клару неожиданным подарком. Владелец магазина подмигивает мне и говорит: «Знаете, вообще-то мы продаем эти подвески и по отдельности. При необходимости вы всегда можете добавить еще сердечки», и я уже думаю, что когда-нибудь мы, вероятно, так и сделаем. Может, когда-нибудь у нас с Кларой появятся еще дети… Вдобавок к Мейси и Феликсу.

А потом я заезжаю в круглосуточный магазинчик по соседству, чтобы купить молока, и возвращаюсь домой.

Пару дней после рождения Феликса я провожу дома, устроив себе нечто вроде отпуска по уходу за ребенком. Это не так-то просто осуществить. Поскольку в мое отсутствие заменить меня некому, Стейси и Нэнси пришлось перезаписать десятки пациентов на другие даты. «Если кто-нибудь появится по экстренному, – говорю я им по телефону ранним утром, потягивая свою первую чашку кофе с кофеином и любуясь тем, как день простирается передо мной, длинный и широкий, полный возможностей, – то звоните. Я подъеду. Но только совсем уж в крайнем случае», потому что иногда есть вещи, которые нельзя откладывать на неделю. Мелинда Грей – достаточное тому доказательство.

Меня еще раз «обслужили», как они выражаются, – на сей раз вручив мне экстренный охранный ордер, запрещающий мне даже просто приближаться к Мелинде Грей, и этот листок бумаги теперь засунут между страницами старого словаря, которым мы никогда не пользуемся, и я жду даты соответствующего судебного слушания, равно как и наступления срока рассмотрения иска о профессиональной халатности. Я не могу сейчас позволить себе дергаться по этому поводу. Я благодарен тому, что этот экстренный судебный ордер – охранный судебный ордер – поступил лишь на следующий день после рождения Феликса, когда я оставил Клару и Феликса в больнице, чтобы немного перевести дух – ровно настолько, чтобы съездить домой, принять душ и переодеться. Когда я подъехал к дому, этот парень поджидал меня на подъездной дорожке – на сей раз уже другой курьер, который тоже буквально втолкнул этот ордер мне в руки и сказал, что я обслужен. Я был очень рад тому, что там не было Клары и она не могла этого увидеть, что рядом не было Мейси, чтобы задавать вопросы. «Что это за бумажка, папа?» Или: «А что этот дяденька здесь делает?» Я спрятал этот ордер в надежном месте, где его никто не увидит.

Мы проводим эти дни вместе. Утро, день и вечер у меня посвящены тому, что я держу своего малыша на руках и наблюдаю, как моя дочь в полном восторге кружится по комнате.

– Ну посмотри на меня, пап! – умоляет она. – Я умею летать, я умею летать!

А потом спрашивает, не хочу ли я тоже полетать, и я отвечаю, что да – хочу больше всего на свете. И вот, передав Феликса Кларе, я раскидываю руки, и мы с Мейси летим уже вместе, самозабвенно кружась по комнате. Дни стоят теплые, они расстилаются перед нами, как открытая сельская дорога, полная блаженного ничегонеделанья. Это чувство, лучше которого нет ничего на свете. Я провожу время, предвосхищая нужды своей жены и потворствуя им: меняю сыну подгузники, держу его на руках, пока он спит, раскрашиваю с дочерью бесчисленные картинки, смотрю с ней телевизор. После обеда мы с Мейси выскальзываем на улицу и играем в салочки и прятки, пока оба не вспотеем и не вымотаемся. Едем с ней на великах на детскую площадку; включаем садовый разбрызгиватель и по очереди прыгаем под водяными струями, холодными как лед. На ужин я готовлю гамбургеры на гриле, и мы вчетвером едим за столиком на заднем дворе, полностью раскрыв садовый зонт, чтобы солнечный свет не попадал дремлющему Феликсу в глаза. И по мере того как я погружаюсь во все это – в свою семью, – всякие внешние посторонние заботы и тревоги начинают понемногу отступать, и я лишь смутно сознаю, что «Голден Стейт Уорриорз» выиграли финал НБА и что все деньги, которые я поставил на эту команду, были потрачены не зря – на банковском счете лежит достаточно, чтобы покрыть мой долг, восполнить сбережения Мейси на обучение в колледже и начать вносить взносы в новый фонд страхования жизни.

Угарные азартные дни остались позади.

Обдумываю, как рассказать Кларе про Гаса. Репетирую перед зеркалом в ванной, сначала признаваясь во встречах с Кэт и заканчивая заявлением, что Гас – мой сын. Я не знаю, так это или нет – мне еще предстоит ознакомиться с результатами теста на отцовство, – и все же где-то в глубине души я знаю, что это так. Клара разозлится. Ей потребуется некоторое время, чтобы уложить этот факт в голове. Но потом она поймет, что то, что произошло между мной и Кэт, было много лет назад, задолго до того, как я впервые увидел Клару и сразу же понял, что она моя единственная. Она поймет, что не я скрывал это от нее в течение двенадцати лет, а Кэт скрывала это от меня.