Мэри Кубика – Твоя последняя ложь (страница 54)
– Феликс, – произносит она со все возрастающей интонацией – не такой, что всегда следовала за моими предложениями имен: твердое, категоричное «нет». Поворачиваюсь к Кларе и вижу, что она протянула руку к рисунку Мейси, словно чтобы проверить, действительно ли мышеподобная фигурка на ладони ее нарисованной руки – это тот самый младенец, который сейчас беззвучно спит у нее на груди. На губах у нее появляется сдержанная улыбка, когда я опускаю Мейси на пол, и та неуклюже забирается на койку, чтобы присоединиться к матери и младшему братику под простынями. Клара смотрит на меня, ожидая одобрения, а я пожимаю плечами и говорю:
– Почему бы и нет?
Феликс… Это идеальное сочетание традиционного и модного, и когда я наклоняюсь поближе, чтобы посмотреть на тонкие, как паутинка, веки моего спящего малыша, то вижу, что он действительно Феликс. Он с самого начала был Феликсом.
– Феликс Чарльз, – произносит Клара, и в этот момент все и решается. – Добро пожаловать в этот мир, Феликс Чарльз Солберг!
Подсаживаюсь на кровать к Кларе, а Мейси неуклюже перебирается ко мне на колени. Клара кладет голову мне на плечо. Я кладу руку на ручку Феликса, и даже во сне он твердо толкает меня кулачком в ладонь, типа как в качестве приветствия.
– Ну здравствуй, Феликс! – говорю я в ответ, а Мейси хихикает, и звук этот кажется мне на удивление мелодичным и чистым.
«Наша семья», – думаю я и говорю себе, что это единственное, что имеет значение во всем мире. Все остальное – просто упаковочные материалы, обивка, наполнитель. Это ничего не значит.
И на какой-то короткий миг я ощущаю лишь восторг и блаженство.
Клара
Ночь приходит, и ночь уходит. Я сплю, хотя мои сны полны зомби и прочей такой нежити, разгуливающей по земле. Мне снится Ник в образе зомби – живой, но мертвый, в состоянии разложения. Во сне у него отсутствуют глаза и кожа, потому что они больше не принадлежат ему, переданные в дар другим людям. Голубые глаза Ника теперь разобраны на части и отправлены в разные стороны – роговица в одну, склера в другую, – так что в моем сне безглазый Ник тащится за мной, едва переставляя ноги, стонет, ощупывает пустые глазницы разлагающимися руками. А за спиной у него целая орда таких же живых мертвецов, целое стадо – гротескные фигуры с гниющей, обесцвеченной кожей, неуклюже шаркающие вслед за мной, жаждущие отведать моей плоти.
Просыпаюсь от собственного крика.
Утром мы с Феликсом и Мейси следуем обычному распорядку. Едим, а потом включаем телевизор, рассеянно глядя на мультяшных персонажей, мелькающих на экране. Выпускаю Харриет из дома. Впускаю Харриет в дом.
И тут я вспоминаю, что отец обещал прислать фотографии маминой машины для объявления в интернете. Встаю с дивана, беру свой ноутбук и, вернувшись, опять подсаживаюсь к Мейси, которая тут же крепко прижимается ко мне, устраиваясь поудобней.
Правда в том, что я отчаянно нуждаюсь в деньгах, и эти пять тысяч долларов помогли бы мне продержаться, пока я не найду другой способ зарабатывать. Я терпеть не могу брать деньги у своего отца, и все же отчаяние берет верх. Мне нужны эти деньги. Открываю свою электронную почту и нахожу там все то же самое, что и в нашем почтовом ящике в начале подъездной дорожки, – счета и письма с соболезнованиями. Удаляю их все до единого – раз за разом жму на «удалить», стараясь не пропустить письмо от отца. И вот оно, наконец, – вместе с приложенными фотографиями. Мейси неуклюже забирается ко мне на колени, втиснувшись куда-то между клавиатурой и моим животом, и тут же любопытствует:
– Что это, мам? Что это?
Фотки загружаются медленно, чуть ли не по одному пикселю за раз, и когда Мейси тычет липким, перемазанным сливочным маслом пальчиком в изображения, которые только начинают обретать форму, я говорю: «Это машина твоей бабушки», а затем мы ждем, когда эта машина наконец полностью проявится, как по волшебству. Подключение к интернету совсем дохлое, так что к тому времени, когда это происходит, Мейси почти теряет интерес, переведя взгляд с ноутбука обратно на экран телевизора.
Почти. Но не совсем.
Я чувствую запах мочи задолго до того, как сама перевожу взгляд на экран. Теплая жидкость с резким запахом льется неудержимым потоком, пропитывая джинсы у меня на коленях и затекая в щели диванных подушек – превращая пространство между мной и Мейси в теплое озеро. За мочой следует визг – отчаянный, высокочастотный визг, от которого дребезжит даже стеклянная посуда в буфете в столовой, рев, который повторяется вновь и вновь, милосердно прерываясь лишь на те короткие моменты, когда Мейси набирает воздух в легкие для очередного визга. Вновь и вновь, и я не могу произнести ни слова, поскольку мне тоже хочется истошно завизжать, когда мой взгляд натыкается на текст моего отца над четырьмя фотками машины, сделанными с разных ракурсов, внутри и снаружи, – те слова, которые он хотел бы, чтобы я использовала в объявлении.
Я сказала бы себе, что это не более чем совпадение, простая случайность. Сделала бы Мейси выговор и за это происшествие, и за визг, и за мочу, которая впитывается в диванные подушки, так что мне теперь в жизни их не отчистить и этот запах останется навсегда, – если б не золотая эмблема в виде галстука-бабочки на решетке радиатора, которая сразу же бросается мне в глаза.
Та женщина – единственный человек на свете, который едва не стал свидетелем аварии Ника, – была уверена, что буквально за несколько секунд до того, как подъехать к месту ДТП, разминулась с каким-то черным «Шеви», который явно удирал с места происшествия – в такой спешке, что даже выскочил на встречку, вынудив ее отрулить на обочину. Черным «Шевроле»…
И я ловлю себя на том, что уже не могу избавиться от мучительного чувства при виде той картины, которая сразу же возникает у меня в голове: как моя мать потихоньку достает ключи от машины из кармана брошенной на диване куртки, пока никто не видит – отец, наверное, дремлет или поглощен каким-нибудь шоу по телевизору, – и решает тряхнуть стариной и поехать прокатиться.
Выходит, Ник не покончил с собой, в конце-то концов.
Он был убит. Моей собственной матерью.
Ник
В тот день, когда Клару и Феликса выписывают из больницы, я отвожу их домой и говорю Кларе, что мне еще нужно съездить по кое-каким делам, и она говорит мне, что ладно. В отличие от Мейси, в свое время вернувшейся домой из больницы громогласной и энергичной, немедленно и отчаянно заявляя о своих потребностях оглушительным ревом, который мог продолжаться часами, Феликс ведет себя тихо.
– Молока заодно не купишь? – спрашивает перед моим уходом Клара, изучая содержимое холодильника на предмет иссякших припасов.
– Конечно. – Целую ее в губы и ухожу.
Прежде чем выехать с подъездной дорожки на улицу, звоню из машины Кэт. Я вовсе не пытаюсь избежать ответственности. Дело не в этом, вовсе не в этом. Если окажется, что я и вправду отец Гаса, как она утверждает, то я с радостью впущу Гаса в свою жизнь. Я много думал об этом, лежа без сна рядом с больничной койкой Клары – представляя, как этот незнакомый нам Гас войдет в нашу жизнь. Как будет часто бывать у нас, например в каждые вторые выходные и на школьных каникулах. Довольно странная перспектива – представлять, как я играю в мяч с мальчишкой, которого даже ни разу не видел… В смысле, видел только фотографию. Я понятия не имею, какого он роста, как говорит, как пахнет, умеет ли вообще ловить мяч. Но если он мой, то я буду это делать, потому что так поступают порядочные мужчины. Они заботятся о своих детях. Они умеют держать ответ. Так что я не пытаюсь уйти от ответственности. Как раз наоборот. Я готов взять на себя эту ответственность, сделать то, что мое, действительно моим.
Но сначала я должен быть уверен.
Мы встречаемся в центре ДНК-диагностики, и я впервые в жизни вижу мальчишку, которого Кэт называет Гас. Малый он не особо мускулистый, долговязый и тощий, как и я, но черты лица – глаза, волосы – точь-в-точь как у Кэт. Их кровное родство видать невооруженным глазом; вопрос лишь в том, как я в это родство вписываюсь. Мы здороваемся в приемной, и Кэт представляет меня Гасу как своего старого друга. Интересно, слышал ли он обо мне раньше – упоминала ли она когда-нибудь имя Ник? Не в присутствии Стива, это уж точно. Но, может, в его присутствии. Может, она делилась с Гасом воспоминаниями о своем детстве, о том, как они с ее другом Ником делали то или делали это. В глазах у него настороженность, когда он с деланым безразличием протягивает руку, чтобы обменяться со мной рукопожатием.
Кэт поднимается со стула в приемной и говорит мне:
– Я слышала, тебя можно поздравить…
Я никогда не говорил ей, что у меня родился еще один ребенок, но она все равно знает. Отвожу от нее взгляд и вместо этого смотрю на Гаса, который сидит на стуле и листает журнал.
– Спасибо, – бормочу я.
Интересно, в курсе ли Гас, что мы тут делаем? Хотя зачем еще кому-то встречаться с посторонним человеком в подобном учреждении, чтобы взять мазок с внутренней стороны щеки? Впрочем, Гасу уже двенадцать, и я думаю, что он уже понемногу начинает задумываться о сексе, хотя до мыслей об отцовстве все еще очень далеко… Пытаюсь поговорить с ним. Спрашиваю у него, в каком он классе и что он больше всего любит из еды, однако ответы его до крайности односложны, так что двусторонней такую беседу особо не назовешь, хотя с чем это связано – с незрелостью, робостью или незаинтересованностью, – я не знаю.