Мэри Кубика – Твоя последняя ложь (страница 56)

В тот вечер Клара засыпает с малышом Феликсом на руках. Они лежат на диване, голова Клары мирно покоится на диванной подушке, Феликс прижат к ее груди, она крепко обнимает его даже во сне. Покой и умиротворение можно буквально потрогать руками, и требуется вся моя сила воли, чтобы не опуститься на диван рядом с ними и не присоединиться к ним в стране грез. Новорожденный ребенок в доме – это непростое испытание, усталость так и притягивает меня к земле: эти долгие прерывающиеся ночи, когда сон постоянно ускользает у тебя из рук.

И все же я не променял бы это ни на что на свете.

На улице вечер, самое начало девятого, душная летняя ночь еще впереди. Даже в доме, сквозь щели в открытом окне, я слышу стрекотание сверчков и цикад. Харриет лежит на полу, прижавшись к дивану, – она ни на шаг не отходит ни от Клары, ни от малыша. Наша сторожевая собака… Я глажу ее по голове и шепчу: «Хорошая девочка».

Мейси с топотом несется вниз по лестнице, как стадо слонов, за которыми гонится лев. Ведет себя шумно, заливается громким, чуть ли не истерическим смехом. Наряженная, как и всегда, в свое балетное трико и пачку, она пищит: «Ну папочка, папочка, папочка, когда мы поедем на балет?» Приседает с выставленными в стороны коленками, делая плие[62], пробует выполнить неуклюжий пируэт и падает.

Я смеюсь, прижимая палец к губам, чтобы угомонить ее.

– Сегодня понедельник, глупышка, – говорю я, беря ее за руку и уводя подальше от спящих Клары и Феликса, после чего подхватываю на руки и выношу из комнаты. – Балет только завтра.

Однако у меня есть другая идея, как остановить этот момент во времени, словно на стоп-кадре. Обычно Мейси ложится спать в половине восьмого; не знаю уж, как это вышло, но в запарке и беспамятстве, которые сопровождают появление новорожденного, мы забыли уложить ее в постель. Я тащу дочь на кухню и сажаю за кухонную стойку, где она сидит, пиная маленькими розовыми ножками шкафчик, пока я роюсь в поисках того, что мне нужно. Скоро в руках у меня появляются стеклянная банка и длинные ножницы. Когда я острым концом ножниц прокалываю отверстия в штампованной стальной крышке, Мейси спрашивает, что я такое делаю и зачем, но я просто отвечаю, что она сама увидит. Я хочу, чтобы это был сюрприз.

Мы находим ее розовые босоножки и выходим на улицу. Обычно в таких случаях Харриет тянется следом, но сегодня у нее задача поважнее: защищать Клару и ребенка, поэтому она не смотрит в нашу сторону – даже ухом не ведет, когда мы идем к выходу. За дверью нас с Мейси сразу же окутывает дневной зной. Хотя влажность несколько снизилась, вечер по-прежнему остается жарким. В ванночке для птиц сидит пара американских чижей, приканчивая последние остатки теплой воды, зеленоватой от водорослей. Делаю себе мысленную пометку поскорей вычистить эту ванночку и насыпать корма в кормушку, а затем сажаю Мейси на плечи с банкой в руке.

– Мы куда? – спрашивает она у меня, и я опять отвечаю, что она сама увидит.

Мы с Мейси направляемся в заросли деревьев, окружающие наш двор, где в это время любят резвиться светлячки, играя со своими друзьями.

– Что это они делают? – спрашивает Мейси, то и дело нацеливаясь пальчиком на светящиеся точки, которые то появляются, то исчезают, появляются и исчезают опять, и я говорю ей:

– Это они разговаривают. Так они разговаривают со своими друзьями.

Вижу, что Мейси задумывается над моими словами, наверняка прикидывая, как было бы здорово, если б какая-то ее часть тоже светилась, чтобы поздороваться с ними. Голова, или руки, или пальцы ног. Я поднимаю ее к дереву и велю сорвать пригоршню листьев, что она и делает – естественно, поинтересовавшись зачем, – и мы вместе присаживаемся на землю, чтобы наполнить стеклянную банку палочками и листьями. Там, где мы сидим, трава практически не растет – слишком уж густая тут тень, лишь несколько каких-то листочков торчат из пересохшей земли. Высокие деревья не позволяют солнечному свету проникать сюда, не дают траве вырасти высокой и сочной.

– Есть вещи, – говорю я Мейси, пока она помогает мне насыпать листья в банку, – которые необходимы для жизни каждому живому существу. Еда, кров и кислород – вот лишь некоторые из них. Мы проделали в банке дырочки, чтобы светлячок мог дышать, а листья – это чтоб ему было что поесть.

– А мы можем поймать одного? – спрашивает она.

Я ерошу ее волосы и говорю, что, конечно же, можем, а потом мы поднимаемся с земли и я показываю ей, как это делается. Темнота сгущается быстро, хотя луна яркая – серп на ночном небе. Черно-синее небо усыпано звездами, помогая нам видеть, в то время как где-то далеко за горизонтом гаснет солнце, оставляя лишь слабые лучики света, которые тоже скоро исчезнут.

– Сложи ладошки вместе, – говорю я ей. – Вот так. Только не слишком крепко. Мы ведь не хотим как-то навредить светлячку… Мы хотим только поймать его ненадолго, а потом выпустим на свободу.

Приметив в воздухе неяркий огонек, я ловлю его – этого замечательно красивого жука, который легко ползет по моей руке. Показываю его Мейси, и она хихикает, когда светлячок расправляет передние крылышки и улетает, а она гонится за ним по двору, и подол ее балетной пачки трепещет в ночном воздухе.

– Теперь я! Теперь я! – нетерпеливо восклицает дочь, подскакивая ко мне, и я еще раз показываю ей, как складывать ладони чашечкой. Она пытается, но ее движения слишком медлительны, слишком опасливы, и светлячок всегда на шаг опережает ее неуклюжие руки. И вот я ловлю его для нее и позволяю ему взобраться на крошечную ручку Мейси. Она смеется.

– Щекотно, – говорит она, когда шесть суставчатых лапок скользят по ее коже. Я не уверен, нравится ей это или нет, пока Мейси не говорит: «Привет, Отис!» – чуть ли не прижимаясь лицом к крошечной головке жучка, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Кто такой Отис? – спрашиваю я, и дочка поднимает руку, чтобы мне было лучше видно.

– Вот Отис, – говорит она. – Это и есть Отис, пап. Можно мы оставим его себе?

Я киваю, помогая Мейси поместить Отиса в банку и завинтить крышку.

– Только ненадолго, – предупреждаю я, когда Отис, перебирая лапками по какой-то тростинке, спускается в свой стеклянный домик, чтобы устроиться поудобней в этом временном жилище. – Потом нам придется его выпустить. Какое-то время это будет весело, но Отис не захочет вечно жить в банке.

– Почему? – спрашивает Мейси, с любопытством глядя на меня.

Это-то как раз самое простое.

– А ты бы хотела вечно жить в банке? – спрашиваю я, и она качает головой в твердом, решительном «нет».

– А почему? – спрашиваю я, и дочь радостно объясняет:

– Потому что я хочу летать! – И кружится по двору, раскинув руки, пока у нее не начинает кружиться голова и она не падает.

– Пап, ну полетай со мной! – умоляет Мейси, и я ничего не могу с собой поделать. Нет ничего лучше, чем летать по заднему двору вместе с моей девочкой. Я помогаю ей подняться на ноги, сажаю к себе на плечи и кружу по лужайке. Небо вокруг нас усеяно светлячками, а Мейси кричит: «Мы летим! Мы летим, папочка!» – а я смеюсь и говорю ей, что да. Мы летим. На какой-то миг я представляю себе, как наши ноги отрываются от земли, как мы с Мейси вместе парим в космосе.

– Посмотри на звезды, – говорю я ей, как будто мы с ними одно целое – звезды и мы.

– А вот и луна! – восклицает Мейси, и мы воображаем, будто находимся в каком-то космическом шаттле, делающем обороты вокруг Луны. Смеемся – легкомысленные, глупые, счастливые…

Не могу припомнить, когда в последний раз чувствовал себя таким счастливым.

Не знаю, как долго мы так вот летаем. Пока ноги у меня не начинают подкашиваться, хотя Мейси все мало.

– Это лучше всего! – говорит она.

– Что именно?

– Летать! – визжит она.

– Можно я возьму Отиса к себе в спальню? – спрашивает Мейси, когда я опускаю ее на землю и она садится на траву, скрестив ноги, с листьями в волосах, и я обдумываю эту просьбу, предполагая, что Кларе наверняка не понравится, если я позволю Мейси принести жука в ее спальню. Но Отис в банке, он совершенно безвреден. И это только на одну ночь. Если б Клара не спала, я бы у нее спросил. Встал бы на сторону Мейси, сказав, что мы должны позволить ей оставить Отиса в ее спальне на одну-единственную ночь, а завтра мы отпустим его на свободу, вернем на дерево, чтобы он поиграл со своими друзьями. Но Клара еще не проснулась, и я не хочу ее будить. Представляю ее себе безмятежно спящей с Феликсом на руках. Давненько я не видел Клару такой умиротворенной, такой расслабленной… Меньше всего на свете мне хочется будить ее, поэтому я принимаю решение и говорю Мейси «да».

– Да, – отвечаю я. – Мы можем оставить его у себя на одну ночь. – Протягиваю ей мизинец, чтобы она зацепила его своим. – Но маме мы ничего не скажем, хорошо? Дай честное-распречестное слово на мизинцах, что ничего не скажешь маме про Отиса!

И она это делает, по обыкновению поинтересовавшись:

– А почему, пап?

– Мама не любит жуков, – объясняю я. – Завтра в это же время мы выпустим Отиса на свободу. Договорились?

– Договорились, – отвечает она, когда мы на цыпочках заходим в дом и поднимаемся по деревянной лестнице в спальню Мейси, где ставим банку с Отисом на край ее комода, и я укладываю ее в постель. Это компромисс: Мейси хочется, чтобы Отис спал с ней под одеялом, но я улыбаюсь и говорю «нет».