Мэри Кубика – Твоя последняя ложь (страница 57)

– Так, – говорю, – он сможет смотреть, как ты спишь.

Натягиваю одеяло Мейси до подбородка и говорю ей: «Лег жучок на бочок», а она смеется и напоминает мне про жука Отиса в банке – если я уже каким-то образом забыл про него.

– Сладких снов, детка, – шепчу я ей, когда она сонно закрывает глаза. – Спокойной ночи, – повторяю я, уже стоя в дверях и наблюдая за тем, как химическая реакция в брюшке у Отиса освещает ночь Мейси.

Клара

Сегодня у моей мамы прием у невролога – в три часа, в то самое время, когда ко мне домой должны прийти мастера и осчастливить меня исправным кондиционером за счет моего папы. Но этот второй факт напрочь вылетает у меня из головы, когда я усаживаю спящего Феликса и совершенно обезумевшую Мейси на заднее сиденье, неспособная думать ни о чем, кроме этой машины – черной машины, машины моей матери. Мейси вне себя, и абсолютно ничто не способно ее успокоить – ни яркая книжка, ни ее плюшевый мишка, ни обещания мороженого. Она не перестает плакать – еле слышно, но все же плакать, как будто и вправду до смерти напугана. Брыкается в моих объятиях, когда я устраиваю ее на заднем сиденье машины: и когда пытаюсь застегнуть ремни детского кресла на ее дергающемся тельце, она бьет меня по носу своими ярко-розовыми кроксами. Я отшатываюсь, и Мейси начинает хныкать, отчаянно и безрезультатно взывая к папе.

– Папа, папочка, папочка! – завывает она.

Пока я стою на своей подъездной дорожке, вспотевшая и запыхавшаяся, тщетно пытаясь закрыть заднюю дверцу под напором ноги Мейси, по улице ко мне спешит Эмили, увлекая за собой за руку маленького Тедди.

– Не хотела бы Мейси прийти к нам поиграть? – спрашивает она, словно совершенно позабыв о той нашей утренней размолвке – как будто этого и не было. Тедди стоит рядом с ней, нацелившись на меня умоляющим взглядом, и так расписывает мне магическое представление, которое устроят они с Мейси, как будто это дело уже решенное, – хотя, конечно, это совсем не так. Качаю головой, прежде чем успеваю остановить себя, и с ходу отвечаю им, что нет.

– Нет, Мейси сегодня не сможет прийти поиграть, – говорю я. – Нет.

Как будто это имеет какое-то значение, Эмили говорит мне, что Тео нет дома. Обхожу ее и говорю, что спешу.

– Нам нужно кое-куда съездить.

– Клара, – говорит она, хватая меня за руку.

Синяки всё еще на месте – украшают ее шею, словно праздничная гирлянда. Скользнув по ним взглядом, быстро отвожу глаза. Тедди прижимается лицом к боковому стеклу, глядя на Мейси, и корчит ей рожу. Из салона машины слышу, как моя дочь визжит от восторга, хлопая в ладоши. До чего же она обожает этого милашку Тедди – настолько, что уже и думать забыла о том, что только что дала мне по носу. До чего же это легко для Мейси – забывать…

– У меня просто в голове такое не укладывалось, – шепотом говорит мне Эмили, чтобы Тедди ничего не услышал. – Убийство, да еще так близко от нас… Все-таки не такой уж у нас район.

Ей-то легко говорить, думаю я. Это не у нее муж погиб.

– Дело не в том, что я тебе не верила, – говорит Эмили. – Дело в том, что я просто не хотела в такое верить. Мы с Тео выбрали для проживания этот район из-за низкого уровня преступности. Несколько случаев вандализма, поджогов, угонов автомобилей… Это да. Но убийство, Клара? Я просто не могу себе такого представить! Должно же быть и какое-то другое объяснение, – продолжает она, хотя я не хочу этого слышать.

Извиняюсь и говорю, что мне пора, сажусь в машину и быстро уезжаю, оставив Эмили и Тедди неловко стоять на подъездной дорожке. Так и не пойму, были ли эти ее слова неудачной попыткой извиниться и предложить какое-то разумное объяснение или чем-то другим. Чем-то еще. Чем-то бо'льшим.

Думаю о Тео, о его вечно сменяющих друг друга автомобилях. Его раздражительности и вспыльчивости. О страхе в глазах у Эмили. Тео не привыкать к грубой силе; синяки на шее у его жены – наглядное тому доказательство. Они с Ником никогда не были друзьями – он настучал на Ника в полицию. У него была с ним стычка. Возможно, он хотел поквитаться, отомстить…

И вдруг разум у меня плывет, все логические рассуждения и здравомыслие словно уходят под воду, умирая там медленной смертью. Я не могу мыслить связно. Ника убила моя мать – в этом я была всего несколько мгновений назад совершенно уверена. Но теперь мне в голову приходит новая мысль, которая не заменяет первую, а лишь вроде как искажает ее, превращая в какое-то чудовище прямо у меня на глазах.

Ника убил Тео.

Ловлю себя на том, что это похоже на радиопомехи или какие-то белые шумы, нарушающие обычные процессы в моем мозгу. На шипение и потрескивание, как в полицейской рации или обычном радиоприемнике. На какие-то посторонние звуки на заднем плане.

Запрещенные вещества и супружеская неверность, ложь, воровство, обман… Кто этот мужчина, за которого я вышла замуж? Кто убил Ника? Или же Ник сам убил Ника?

Моя мать убила Ника.

Тео убил Ника.

Или, может быть, Ника убил кто-то другой, думаю я, глядя, как Эмили и Тедди уменьшаются в зеркале заднего вида, когда я медленно уезжаю от них по улице. Глаза Эмили нацелены мне вслед – она провожает меня взглядом. Подол ее длинной юбки трепещет на ветру, обвиваясь вокруг ее ног.

Может, она и не пытается прикрыть Тео.

Может, она пытается защитить себя.

Ради Тео Эмили готова на все – из страха или по необходимости. Вероятно, Ник пригрозил обратиться в полицию, если Тео еще хоть раз поднимет на нее руку. Эмили призналась мне, что не сможет жить без Тео – не потому, что любит его, а потому, что он оплачивает счета, обеспечивает еду на столе и крышу над головой. Он единственный кормилец в семье, и Эмили считает, что без него у нее ничего нет. Считает, что без него она ничто, пустое место.

Может, Ник сказал ей, что сдаст Тео полиции за супружеское насилие, за жестокое обращение с детьми.

Может, это Эмили убила Ника.

В голове у меня звучит целая дюжина радиостанций одновременно, все в разных жанрах, каждая проигрывает свою песню – не в гармонии с остальными, а скорее борясь с ними за эфирное время; громкость выкручена до предела, так что невозможно ни думать, ни слышать, что играют, и все эти звуки сливаются в одно: оглушительный бессмысленный шум.

В голову закрадывается мигрень. Все это для меня уже слишком.

Едва сдерживаюсь, чтобы не завизжать в голос.

– Мам, включи какую-нибудь песню! – просит Мейси с заднего сиденья, а я думаю про себя: как она может этого не слышать? Радио уже включено.

Ник

Раньше

Стоя в дверях ванной, смотрю, как Клара ловкими руками заплетает волосы Мейси в две косички. Дочка, взволнованная предстоящим днем на балете, совершенно неспособна усидеть на месте, хотя Клара бесчисленное множество раз напоминает ей, что чем быстрей они тут закончат, тем скорее смогут туда поехать. Она натягивает на ноги Мейси пару белых колготок, затем надевает трико и розовую пачку. Мейси просит у мамы помаду, и сначала Клара колеблется, но потом уступает и наносит на губы Мейси бледно-розовый блеск для губ.

У меня замирает сердце. Моя маленькая девочка уже совсем выросла…

– Посмотри на меня, папочка! – восклицает Мейси.

Я улыбаюсь ей и говорю, что она просто прекрасна. Потом улыбаюсь Кларе и говорю, что она тоже прекрасна, хотя Клара кривится. Ей по-прежнему приходится носить одежду для беременных, потому что это единственное, что ей впору. Снизу на ней спортивные штаны, а сверху – замызганная футболка. Волосы у нее немытые, жирные, а вид прибалдевший. Она не принимала душ – маскирует запах дезодорантом и духами. За последние четыре дня Клара спала гораздо меньше меня, бодрствуя всю ночь, чтобы кормить Феликса. Я предложил свою помощь, однако я мало что могу сделать, так что просто прилагаю все усилия, чтобы оставаться на ногах и составлять ей компанию, но глаза у меня неумолимо закрываются, пока Феликс продолжает получать питательные вещества из воспаленной груди Клары. Глаза у нее усталые, и настроение начинает портиться.

Заключаю ее в объятия и говорю, что это чистая правда – она действительно прекрасно выглядит. Но Клара отстраняется и говорит, что ей нужно переодеться, прежде чем она сможет повести Мейси на балет.

– Я не могу появляться на людях в таком виде! – рявкает Клара, роясь в шкафу в поисках подходящей одежды.

Вижу свое отражение в зеркале в спальне – я тоже выгляжу не лучшим образом. Волосы растрепаны, лицо покрыто такой густой щетиной, что она больше напоминает грязь. Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз брился. Мои джинсы провисают там, где им провисать не положено, – вполне вероятно, что на этой неделе я изо дня в день носил одни и те же джинсы, которые на ночь бросал в ногах кровати – только для того, чтобы утром надеть по новой. На рубашке темные пятна под мышками, и хотя я никуда не собираюсь идти, я не выношу запаха собственного тела. Стаскиваю рубашку через голову, бросаю ее на пол и собираюсь натянуть что-нибудь чистое – например, голубую рубашку поло, пахнущую лавандовым стиральным порошком.

Занятия балетом длятся всего час, и с учетом дороги в обе стороны Клара и Мейси управятся меньше чем за три. Клара рассчитала все с точностью до минуты, для справки оставила рукописное расписание на кухонном столике в эркере. Феликс только что покормлен, он отрыгнул и крепко спит на одеяле, расстеленном на полу в гостиной, – этого должно хватить, чтобы продержаться до ее возвращения домой. Затем ему опять нужно будет поесть.