Мэри Кубика – Твоя последняя ложь (страница 59)

– Зачем он это сделал, пап? – спрашивает Мейси дрожащим голосом, пока я застегиваю ремни детского кресла и вытираю слезы с ее глаз. Крепко прижимаю Мейси к себе. Она была на волосок от гибели. Еще секунда, и Тео сбил бы мою девочку.

– Почему, папочка? – вопрошает она с детской непосредственностью, которая напоминает мне, что в мире Мейси не бывает плохих вещей. И плохих людей тоже не бывает. Мейси едва ли знает Тео. Он – папа Тедди, и все же мы не разрешаем Мейси играть с Тедди, когда Тео дома. Мейси вряд ли когда-нибудь его видела, и я планирую, чтобы так оно и оставалось.

Как только вернусь домой, я расскажу Кларе о том, что произошло, даже если это означает, что мне придется признаться в моем происшествии с Тедди. Она должна знать. Пожалуй, пришло время опять подключить домашнюю охранную систему, просто на всякий случай – раз уж на другой стороне улицы живет психопат. Может, пришло время выставить дом на продажу и переехать в другое место.

Три фута… Этот урод был меньше чем в трех футах от того, чтобы сбить Мейси. Я мог бы сказать ей, что это вышло случайно. Мог бы придумать историю о том, как на дорогу выбежала белка, а он пытался ее объехать и просто не заметил Мейси. Но я этого не делаю. Тео не собирался ее сбивать, говорю я себе. Это была всего лишь угроза. Но все же…

– Он плохой человек, Мейси, – говорю я, отвечая на ее вопрос «почему», поскольку в кои-то веки не могу придумать ничего лучшего, хоть как-то приукрасить ситуацию для нежных ушей Мейси. Я хочу, чтобы она знала. Мне нужно, чтобы она знала. Тео – плохой человек, и она ни при каких обстоятельствах не должна оказаться рядом с ним. Смотрю ей прямо в глаза. Я должен убедиться в том, что она слушает.

– Он плохой человек, Мейси, – повторяю я без всяких обиняков. – Вот почему.

А потом захлопываю дверцу и еще раз оглядываю улицу, чтобы убедиться, что Тео нет поблизости, когда мы отправляемся на балет. Не хватало еще, чтобы он увязался за нами туда.

Клара

Подъезжая по тихой улочке к дому своих родителей, вижу на подъездной дорожке только одну машину: старую развалюху, принадлежащую Иззи, – драндулет, который наверняка старше ее самой. Впрочем, у этого автомобиля есть характер, как и у нее, поскольку он кислотно-зеленый, а с зеркала заднего вида в салоне свисает пара пушистых игральных костей ярко-фиолетового цвета. Бампер улеплен наклейками, по одной на каждый день недели. На одной написано «Дух свободы», на другой – «Мертвая голова»[63]. Это основательно подержанный автомобиль, наверняка сменивший нескольких владельцев, а может, и доставшийся от представителей предыдущего поколения, с облупившейся краской и колесами, порыжевшими от красновато-коричневой шелушащейся ржавчины.

Но то, что для меня важней всего, не имеет никакого отношения к машине Иззи. Автомобиля моего отца, который он всегда ставит на южной стороне подъездной дорожки, здесь нет, и это единственное, что сейчас имеет для меня значение.

Паркуюсь прямо на улице. Оставляю детей в машине с приоткрытыми стеклами, а сама направляюсь к входной двери, срезая путь через лужайку. Стучу, и Иззи открывает. Она стоит передо мной в чем-то явно ручной работы – юбке, блузке и старомодного вида жилете, в чем смешались все виды разнородных узоров и орнаментов: ромбики, розочки, горошек… Она так и излучает стиль. Иззи улыбается и говорит мне: «О, привет, Клара!» – и я коротко отвечаю: «Привет».

Из дома доносится теплый, чудесный аромат, и она говорит мне, что готовит ужин к приезду моих родителей.

– Это далеко от города, – говорит Иззи, – и они успеют проголодаться, пока доберутся сюда. Я хочу, чтоб у них было что поесть.

Она спрашивает, не хочу ли я зайти в дом и подождать. Но я отказываюсь, почему-то несколько смущенная ее деловитостью и предупредительностью. Если б я была хотя бы наполовину такой же, как она, то подумала бы о том, чтобы прихватить что-нибудь на ужин своим родителям, но я этого не сделала.

Со мной фотоаппарат. Это довольно увесистая штука – цифровая зеркалка «Никон» с черным ремешком, который сейчас наискось сбегает у меня с плеча.

– Мой отец хочет, чтобы я разместила в интернете объявление о продаже маминой машины, – говорю я ей. – Мне нужно по-быстрому сделать несколько снимков, если ты не против.

Естественно, я не могу сказать Иззи, что мой отец уже прислал фотографии, что их у меня даже больше, чем нужно, и что пришла я вовсе не за этим.

Иззи улыбается, говорит, что да, конечно, никак не препятствуя мне зайти в пристроенный к дому гараж и сделать фотографии. Спрашивает, не надо ли чем помочь, но я отказываюсь. Спрашивает, не нужно ли мне, чтобы она открыла гаражную дверь, но я и на это говорю «нет» – я знаю код, – и мы расходимся. Прежде чем направиться к гаражу, я возвращаюсь к своей машине, припаркованной на улице, чтобы передать Мейси через открытое окно свой телефон, дабы ей было чем развлечься, и быстро взглянуть на Феликса – убедиться, что он крепко спит.

Подхожу к кнопочному пульту гаражной двери и набираю четыре знакомые цифры: это и год моего рождения, и ПИН-код дебетовых карт моих родителей, и код для сотового телефона моего отца, и пароль для входа в систему на его компьютере. Я уже давным-давно сказала своему отцу, что не очень-то безопасно иметь один и тот же пароль на все случаи жизни, объяснив, что если кто-то получит доступ к чему-то одному из перечисленного, то легко доберется и до всего остального. Отец ничуть не проникся, сказав, что так легче запомнить. Он слишком доверчивый, не такой подозрительный, как я. Единственное, что меняется, – это пароль от аккаунта в «Чейз», в соответствии с рекомендациями банка, а не с представлениями моего отца.

Дверь гаража уезжает вверх, и вот она, машина моей матери, – черный седан «Шевроле». Эмблема в виде галстука-бабочки смотрит прямо на меня, словно приманивает к себе. Дразнит. Я училась в колледже, когда моя мать купила эту машину. Я не помогала ей выбирать этот автомобиль и не сидела, маясь от скуки, пока они с моим отцом оформляли с дилером все необходимые документы. Пробную поездку я тоже пропустила, естественно. Ездила я на нем крайне редко и так давно, что уж и не помню, куда, когда и зачем. Я определенно не тонкий ценитель автомобилей – мне до лампочки, на какой машине я езжу, лишь бы она была надежной и безопасной.

Это та самая машина, которая унесла жизнь моего мужа?

Смотрю на часы и гадаю, сколько у меня осталось времени до того, как эти кондиционерщики позвонят моему отцу и скажут, что я, видать, забыла о нашей договоренности, поскольку меня не было дома, когда они приехали по вызову. Сколько у меня времени до того, как мои родители закончат у невролога и двинут домой? Уже половина четвертого. Так что спешу. Не теряю времени даром.

Осматриваю кузов, как дерматолог, проводящий осмотр всего тела, провожу пальцами по блестящей стали в поисках признаков каких-либо повреждений – вмятин или потертостей, сколов краски. Ничего не нахожу. Все ступичные колпачки тоже на месте. Опускаюсь на четвереньки, чтобы осмотреть днище автомобиля и шины – всесезонные шины, которые выглядят так, словно знавали лучшие времена. Протектор почти стерся, хотя я все равно нахожу застрявшие в нем частички гравия и сразу вспоминаю гравийные обочины Харви-роуд – покрытые песком, щебнем и глиной, которые простираются в ширину фута на четыре или более по обе стороны улицы. Ногтем выковыриваю из шины крупинку гравия и засовываю ее в задний карман джинсов, словно криминалист, собирающий образцы почвы на месте преступления. Откуда же взялись здесь эти камешки?

Поднимаюсь на ноги, чтобы продолжить осмотр, и обнаруживаю одинокий древесный листок – дубовый, – торчащий из-под щетки стеклоочистителя, словно рекламная листовка на парковке у супермаркета. Вытаскиваю листок из-под дворника и рассматриваю, осторожно переворачивая его в пальцах, – густо-зеленый лист, испещренный какими-то желтыми чешуйчатыми нарывами, выступающими над его гладкой поверхностью. Я полагаю, это грибок. Когда я в последний раз видела тот белый дуб на обочине Харви-роуд, он был густо покрыт листьями – как ярко-зелеными, так и такими вот желтоватыми, поникшими от жажды. Я заберу этот лист с собой – потом сравню его с листьями на дереве Ника. Если он точно такой же, то все понятно. Говорю себе, что этот лист, равно как и крупинки гравия, будет для меня вполне достаточным подтверждением того, что моя мать каким-то непостижимым образом сделала это со мной – забрала у меня Ника.

Больше ничего снаружи машины не нахожу.

Я совершенно уверена, что слышу, как где-то вдалеке звонит телефон, и нацеливаюсь взглядом за дверь гаража, ожидая услышать, что Мейси с готовностью ответит на звонок радостным «О, дедуся!». Но от моей машины не доносится ни звука, и я уже начинаю беспокоиться, не перегрелись ли там мои дети, прикидываю, сколько времени я уже пробыла в гараже – как надолго оставила их одних. Вижу маленькую головку Мейси в заднем окошке и замечаю какое-то движение. Она двигает головой. Не очень заметно, но все-таки. Достаточно, чтобы понять, что всё с ней в порядке.

Хватаюсь за ручку дверцы, быстро дергаю, открывая ее, и внутренний плафон освещает темное нутро машины. Заглядываю внутрь.