Мэри Коваль – Чары в стекле (страница 44)

Джейн прокашлялась, сообразив, что не знает, как по-французски будет «мужское седло». И, наклонившись к Анн-Мари, спросила, понизив голос:

– Что ты ему сказала?

– Что мадам Винсент нужна лошадь.

– А теперь скажи, что лошадь была нужна ей для друга. Если я поеду в дамском седле в такой одежде, это непременно привлечет внимание.

– Я не стану этого делать. – Анн-Мари смяла краешек передника.

– Не понимаю, что тебе мешает.

– Вы не можете ездить верхом в вашем положении.

– Я же не собираюсь ехать галопом. Доедем шагом туда и обратно. Я уже ездила в мужском седле, и в нем гораздо проще удержаться.

– Вы сказали, что я отняла у вас все, что могла. Кое-что все-таки осталось, и я не хочу стать причиной потери вашего ребенка. – Анн-Мари скрестила руки на груди и отступила на шаг назад. – Нет уж, сэр, я понимаю, что вас может это удивить, но существуют вещи, к которым даже я не желаю быть причастной. И я не посажу беременную женщину в мужское седло. Все ваши сегодняшние действия – следствие нервного расстройства, и я прекрасно понимаю, что это моя вина. Но это – уже совершенно дурная затея.

Джейн шумно втянула воздух носом, сжав зубы. Она понимала, что Анн-Мари права, и как бы ни грустно было это признавать, но ей и впрямь не стоило ехать верхом. Но все-таки она должна была добраться до Катр-Бра, а пешком туда было не так уж легко дойти, особенно с сумкой и мольбертом.

– Может быть, найдется какая-нибудь повозка или фаэтон?

– Я спрошу.

Пока Анн-Мари расспрашивала конюха, Джейн отложила на землю мольберт, но не стала выпускать из рук сумку и принялась расхаживать туда-сюда. Облака на небе говорили о том, что воспользоваться стеклянной Sphère Obscurcie не выйдет. Но она и не собиралась сегодня ничего делать – только посмотреть, как дела у Винсента и в каких условиях его содержат.

Конюх долго ворчал, но все-таки перезапряг мерина в двуколку с откидным верхом, не переставая повторять, что «эта лошадь – верховая, а не упряжная». Джейн не стала слушать его жалобы и выехала из поместья сразу же, как только все было готово.

Когда Джейн была маленькой, отец периодически позволял ей подержать поводья, но она никогда не ездила куда-либо одна. И к тому времени, когда она добралась до фермы под Катр-Бра, плечи уже ныли. Остановив повозку у подножия невысокого холма, откуда открывался вид на ферму, Джейн привязала лошадь к дереву, взяла мольберт и сумку, поднялась на самый верх и принялась обустраиваться.

Затем она наскоро набросала окружающий пейзаж карандашом, повсюду высматривая Винсента.

Ферма располагалась на возвышенности, и все склоны покрывали поля густой ржи – высокой, почти в человеческий рост. Разрозненные здания окружала кольцом широкая каменная стена – напоминание о тех временах, когда в здешних краях бесчинствовали чужие войска и каждое поселение вынужденно превращалось в крепость. Ферма кишела французскими солдатами, и по большей части они занимались досужей ерундой: курили трубки или резались в кости. Единственным, кто, кажется, соблюдал хоть какую-то дисциплину, был один солдат, маршировавший у дальней стены одного из внешних строений. Он то и дело скрывался из виду, и Джейн видела его лишь в те моменты, когда он показывался из-за углов, разворачивался и направлялся обратно.

Так как это здание оказалось единственным местом на всей ферме, где выполнялись хоть какие-то военные обязанности, можно было предположить, что Винсента держали именно там.

За стенами фермы напротив этого места торчал небольшой холмик – оттуда, пожалуй, получилось бы разглядеть охраняемое здание получше. Так что Джейн упаковала краски, довольная тем, что грубый набросок, сделанный ею только что, изображал как раз этот край фермы, так что мог стать неплохим подспорьем в ее планах. Правда, эти планы до сих пор имели довольно абстрактный вид, но Джейн рассчитывала, что, изучив ситуацию получше, она сумеет найти подходящее решение.

С другого холма видимость оказалась похуже – там густо росли деревья. С одной стороны, Джейн могла не делать вид, что рисует, с другой – оттуда некоторые части двора оказались скрыты от глаз. Часовой продолжал расхаживать туда-сюда, и, понаблюдав за ним некоторое время, Джейн поняла, что он охраняет не дверь, ведущую в здание, а, скорее, садовый трельяж[59], стоящий перед ней. На решетках болталось постиранное солдатское белье, вывешенное на просушку, хотя грязи на нем оставалось столько, что Джейн могла разглядеть ее даже со своего холма, словно вещи и вовсе никто не стирал.

А затем они шевельнулись, и Джейн, позабыв, как дышать, рухнула на колени.

То, что издали показалось ей грудой грязного тряпья, было Винсентом.

Глава 23. Шампанское и веревка

Джейн провела на холме несколько часов, наблюдая за фермой.

Она не могла разглядеть Винсента как следует, но и не узнать не могла: по той самой линии плеч, по форме головы, по движениям рук… К вечеру к трельяжу явился лейтенант Сегаль и, судя по жестикуляции, приказал отвязать пленного.

Двое солдат подхватили его под руки и заставили встать на ноги. Но стоило им отпустить Винсента, как он пошатнулся и тяжело рухнул на колени. Сквозь просвет в ветвях Джейн смогла разглядеть его получше: рубаха Винсента свисала лохмотьями, а на спине виднелись следы жжения и полосы запекшейся крови.

Джейн жалостливо охнула и тут же зажала рот рукой, заталкивая обратно все рвущиеся оттуда звуки.

Винсента снова грубо подняли на ноги, и Сегаль ткнул ему под нос какую-то бумагу. Чароплет почти не пошевелился – лишь склонил голову, а затем кивнул.

Сегаль поманил еще одного офицера. Тот подошел и встал рядом, и Винсент поднял руки – и вся троица исчезла.

По всему холму зазвучала изумленная ругань. Спустя пару мгновений все трое снова возникли из ниоткуда, а затем Винсент рухнул на четвереньки и его вырвало прямо на землю. Лейтенант Сегаль отдернул ногу, а затем ощутимо пнул чароплета в бок.

Джейн вскрикнула.

Как только ее голос разнесся по холму, офицеры хором оглянулись на те деревья, где она стояла. Сегаль тут же отправил двоих солдат проверить, кто прячется в зарослях. Джейн торопливо ухватила сумку и мольберт и спустилась на несколько шагов вниз по склону. Шансов сбежать от двоих мужчин у нее не было, но если уж езда на лошади для нее была слишком большим риском, то небольшое падение вполне может и сойти. Так что она швырнула мольберт на землю, схватила первую попавшуюся краску и размазала по холсту. А затем рухнула на колени, надеясь, во-первых, что ее не заметят, во-вторых, что даже если солдаты все-таки увидят ее, то задуманная уловка все равно сработает. Выкрикивая все известные ей французские ругательства, Джейн принялась тщетно оттирать краску тряпкой от холста, и в этот момент из кустов с шумом и треском выбрались французские солдаты.

– Эй, ты! Ты что там делаешь?

Джейн отшатнулась и изумленно вскрикнула, стараясь сделать голос пониже. А затем закашлялась. И, продолжая кашлять, указала на испорченную картину и сделала вид, что сердится.

– Это ты кричал?

Джейн кивнула, а затем сменила кашель на хрипы. Нащупав нагрудный кармашек, она вытащила носовой платок и прижала ко рту – и запах масляной краски ударил в нос так резко, что она тут же согнулась, на этот раз закашлявшись уже по-настоящему. И кашляла до тех пор, пока в горле не запершило. А потом выпрямилась и, отняв платок от лица, как бы невзначай раскрыла его так, чтобы солдаты могли разглядеть пятно алой краски.

– Прошу прощения, – просипела она.

Солдаты отступили на шаг: запачканный платок и лицо с нездоровым румянцем складывались в довольно убедительную картину серьезного недуга.

– Здесь нельзя рисовать, – заявил один из солдат.

Джейн кивнула, показывая, что все поняла, и прижала вторую руку к груди, словно собираясь с силами, чтобы что-то сказать, – и почувствовала, как колотится сердце. Солдаты продолжали стоять, но не задавали других вопросов и не стали подходить ближе, пока Джейн собирала вещи. Они не сдвинулись с места до тех пор, пока она не спустилась с холма вниз, и лишь тогда отправились обратно. Так что Джейн без всяких проблем добралась до оставленной двуколки и забралась на сиденье. И вот тогда ее начало трясти.

Если бы солдаты не поверили, что она просто какой-то чахоточный художник, если бы ее схватили, то некому было бы сообщить, где находится Винсент. О произошедшем намекали в общих чертах лишь два письма, отправленные графу Вербери и Скиффи, но ни одно из двух не давало никаких подробностей об их местонахождении. И Джейн сглупила, просто невероятно сглупила, решив, что сможет спасти мужа самостоятельно, – но и оставить его она тоже не могла. Так что ей не оставалось ничего другого, кроме как рискнуть.

Но в первую очередь стоило написать мистеру Гилману о том, что ей удалось выяснить, чтобы хоть одна живая душа знала, где они находятся. На обратном пути в Бинш Джейн анализировала полученные сведения. Нельзя оставлять Винсента в плену надолго, но в то же время требуется дождаться солнечного дня. А пока она будет ждать, можно как следует продумать все действия, чтобы повысить шансы на то, что им с мужем и впрямь удастся сбежать.

Благодаря мистеру Гилману у Джейн имелись деньги – но никаких других ресурсов. Одолженная мужская одежда позволяла ходить по улицам Бинша не привлекая ненужного внимания, и это существенно облегчало выполнение плана, но голос все-таки мешал, да и роль «чахоточного художника» помогала разве что избегать некоторых бесед. С момента ареста Винсента прошла неделя, и все это время Джейн прилагала все усилия, чтобы «Анри Вильнёв» как следует примелькался среди местных. Она приобрела второй мольберт, немного парусины, три одеяла, зеркало Клода[60] и две маски жилей. А по вечерам запиралась у себя в спальне в доме Шастенов и начинала воплощать задуманное.