Мэри Кац – Ты ко мне вернешься, жена (страница 3)
— Теперь ты знаешь, каков он на вкус. Страх, который ты преодолела. Больше он не будет управлять тобой так же.
В его глазах горит странный огонь. Мне страшно. До тошноты, до дрожи в коленях. Но кроме этого острый, запретный интерес заставляет поддаваться на его магнетизм. Интерес к тому, что скрывается за этой стальной маской. К тому, каково это — быть с мужчиной, который может как защитить от всего мира, так и уничтожить одним лишь взглядом.
Я ловлю себя на этой мысли и тут же одергиваю. Такие мужчины не влюбляются. По крайне мере не в таких наивных девочек как я, но сердце продолжает бешено колотиться, только от того, что он рядом. От его гипнотического темного взгляда. От того, как именно он смотрит.
— А теперь поужинаем, — произносит, открывая дверь мне дверь своего внедорожника.
Едва не падаю с дивана, когда в дверь начинают настойчиво звонить. Сердце бешено начинает колотиться. Взгляд на часы падает — почти три ночи.
Кому?..
Я одна в квартире. Старший брат давно съехал отсюда, а мама к родственникам уехала. Я совсем одна.
Очередной настойчивый звонок повторяется, заставляя меня сглотнуть.
Набрасываются на себя легкий халатик и крадусь к двери, заглядывая в глазок, и в ту же секунду выдыхаю. Он. Марат. Стоит, опустив голову, плечи напряжены.
Не раздумывая открываю. Его уставший взгляд скользит по моему лицу. Мы не так долго знакомы, но я еще никогда не видела его в таком состоянии. Тем более, он никогда не приходил ночью.
— Пустишь? — его голос звучит непривычно хрипло.
Я молча отступаю, впуская его в квартиру. Дверь с глухим скрипом закрывается за ним, и в тишине пустой квартиры его дыхание кажется слишком громким.
Его руки внезапно обвивают мою талию через тонкую ткань халата, притягивая так резко, что у меня вырывается испуганный вздох. Он прижимает меня к себе, прячет лицо в моих волосах, глубоко вдыхая.
— Разбудил тебя... — его губы задевают мой висок, провоцируя мурашки.
Мы одни. В квартире никого. Мама приедет только послезавтра, брат в другом городе. Он — взрослый, опытный мужчина, от которого пахнет опасностью. А я... Я чувствую, как по спине бегут мурашки от страха и чего-то еще, о чем боюсь думать.
Его ладонь лежит на моей талии, пальцы впиваются в ткань почти по-хозяйски. Инстинктивно я резко отшатываюсь, вырываюсь из его объятий.
— Я... я приготовлю чаю, — лепечу я, отступая к кухне, чувствуя, как горит лицо.
Он не двигается, следит за мной точно хищник.
— Не надо чая.
—Тогда... может, ты голоден?
— Я хочу остаться, — произносит так, словно это совсем просто и понятно.
Внутри все сжимается в ледяной комок. Вот оно. Сейчас… Он ведь не знает, что…я…никогда еще. Что будет, если узнаем?
Он делает шаг ко мне, и я зажмуриваюсь, решая говорить или нет? Но он лишь мягко касается пальцами моего запястья.
— Лесь. Выдохни, — его голос звучит тихо, но не менее жестко и требовательно. — Я не трону тебя без твоего согласие. Я не насильник, и не собираюсь принуждать.
От его признания, резко открываю глаза. Он смотрит на меня серьезно, без тени насмешки.
— Я могу ждать, — произносит, лишь слегка задевая мои губы. — Пойдем.
Он ведет меня в спальню, и я покорно иду, не в силах сопротивляться. В комнате он, не смущаясь, снимает футболку, затем джинсы. Я отворачиваюсь, чувствуя, как по щекам разливается огненный румянец. Краем глаза вижу его спину — рельеф мышц, старые раны на коже от порезов, и шрам пули над лопаткой. Мне впервые становится страшно. Не могу представить, что он пережил. Сколько всего он видел?
Он ложится на мою постель в одних боксерах, а я робко устраиваюсь рядом, стараясь занять как можно меньше места. Но он поворачивается ко мне, его рука снова находит мою талию и уверенно притягивает к себе. Спиной я чувствую все его тело — горячее, твердое, живое. Он прижимается лицом к моим волосам, снова вдыхая их аромат, и через мгновение его дыхание становится глубоким и ровным.
Он заснул.
А я лежу, прижатая к его груди, и слушаю, как бьется его сердце. Оно бьется ровно и сильно. И я понимаю, что впервые вижу его без всех этих масок — бойца, хищника, властного мужчины. Вижу человека. Уставшего, израненного, но способного на такую странную, бережную нежность.
И сквозь страх и смущение пробивается тонкий лучик надежды. Надежды на то, что когда-нибудь он откроется мне полностью. И, возможно, я смогу открыться ему. Может быть это вообще настоящая любовь?
Глава 4
Я открываю глаза с учащённым сердцебиением, ночная рубашка прилипла к спине от пота. День нашей встречи сложно забыть. По-своему он даже романтичный — в духе моего мужа: пули, опасность, жизнь на грани.
Солнечный свет, пробивающийся сквозь занавески моей старой комнаты, кажется насмешкой. Он освещает потертые обои с детскими рисунками и полку с пожелтевшими учебниками — напоминания о жизни, которая была до Марата. До того, как он ворвался в неё, как штурмовая группа, и перекроил под себя.
Взгляд сам цепляется за сложенный на столе лист. Он словно излучает тепло, напоминая о своей тайне. Я не спала всю ночь, ворочаясь и прислушиваясь к каждому шороху за окном, ожидая, что вот-вот услышу знакомый рев мотора его внедорожника.
Сомнения и боль разъедают меня изнутри. В моем характере есть самобичевание. Я ведь до сих пор не знаю, стоит ли рассказывать Марату о ребенке? Скрывать глупо, но и лишать малыша отца, который ему ничего плохого не сделал, я тоже не имею права.
Я прикрываю глаза, прислушиваясь, как мама что-то недовольно бурчит себе под нос. Я выцепляю отдельные звуки. Жду, когда она уйдет на работу, чтобы наконец-то показаться из своего укрытия.
Не то чтобы у нас плохие отношения, но мой бунт три года назад и побег с Маратом она так и не простила. Она одна нас с братом воспитывала, одна дала нам образование. Послушание и строгость были главными правилами нашей семьи, а я, по её мнению, предала её, когда послушала свое сердце, а не её совет.
Когда дверь наконец-то хлопает, я выдыхаю. Мне так необходимо с кем-то поговорить: о Марате, ребенке, обо всей ситуации. Вряд ли мама сейчас даст нужный совет. Скорее, не упустит возможности напомнить о том, что она предупреждала меня, а я стала слишком неблагодарной.
Я прикрываю глаза, стараясь справиться с разрастающейся пустотой внутри, когда телефон подает однократный сигнал.
На дисплее высвечивается сообщение от подруги. Вчера я так и не ответила ей на приглашение о встрече, хорошо, что Юлька не из тех, кто просто сдаётся.
Я быстро печатаю ответ, тут же получаю адрес нашего кафе.
Мне требуется всего час, чтобы собраться и быть на месте.
Мы не виделись почти два года. Ровно столько я не была в родном городе. Она пытается рассказать мне всё, показать, сидя за столиком в кафе, как сильно изменился город за то время, что меня здесь не было.
— Леська, ты меня вообще слушаешь? — Юля хлопает меня по руке, заставляя оторваться от горестных мыслей. — Ты вся в облаках. Думаешь о нём?
Я вновь делаю глубокий вдох, словно это может мне помочь забыться, и передвигаю по столу крошки от круассана.
— Не знаю, что делать, Юль. Я… я не одна.
Между нами повисает молчание. Обычно подруга проницательная, но сейчас, после того как я сказала, что подаю на развод, она словно боится озвучить эту новость.
— Я… правильно тебя поняла? — осторожно спрашивает, и я киваю в ответ. — Это же чудо! Вы так этого хотели! Ты ему сказала?
— Нет. И не скажу.
— Как это не скажешь? Лесь, это же его ребенок!
— А та, что на коленях перед ним в кабинете, это что? Его новая сотрудница? — я чувствую, как снова подступает знакомая горечь. — Он не изменится, Юль. Он будет считать ребенка своим имуществом. Еще одним способом контролировать меня. Ещё один способ манипулировать мной. Я не выдержу очередной осады.
Подруга смотрит на меня с разочарованием, но спорить не решается. За это я её уважаю. Она даёт высказаться, если не согласна, высказывается напрямую, но не осуждает, если решение идёт вразрез с её.
— Понимаешь, — она отодвигает свою чашку и складывает руки на столе, глядя на меня серьезно, — я просто не хочу, чтобы ты повторила мои ошибки. Помнишь Сережу?
Я киваю. Сережа был её большой и несчастной любовью ещё на первых курсах университета. Брак, который продлился меньше года.
— Я тогда тоже ушла. Узнала, что он изменяет, собрала вещи и сбежала к родителям. Гордая, независимая. А он… он даже не приехал, не позвонил, не пытался вернуть. И знаешь, что я поняла спустя годы? — её голос дрогнул. — Я поняла, что иногда «бороться» — это не про унижение. Это про то, что ты кому-то нужна. Что твое отсутствие оставляет дыру. Я так и не узнала, была ли я для Сережи хоть чем-то важным, потому что он просто… отпустил. Легко и просто. А ты сидишь здесь, вся измотанная, потому что твой мужчина не из тех, кто отпускает. Он штурмует. И да, возможно, его методы — это адский кошмар. Но в его безумной, удушающей одержимости тобой есть одна истина: ты для него — не пустое место. Ты — его точка невозврата.
Я слушаю её, и внутри всё сжимается. Она говорит то, о чём я боюсь признаться сама себе. Быть вещью, собственностью — это унизительно. Но быть ничем — это смертельно больно. Марат своим преследованием доказывает, что я для него что-то значу.