Мелисса Фергюсон – Встречи на полях (страница 13)

Я смотрю на визитку у себя в руках. Читаю его имя и название издательства под классическим контуром величественного старого особняка на логотипе «Стерлинг Хауса».

Поверить не могу.

Он не только использует меня, чтобы напомнить моему новому боссу, что отобрал у него работу, но еще и в открытую пытается переманить меня в его присутствии. Как будто место, где я работаю, настолько незначительное, что в этом поступке никак нельзя усмотреть оскорбление.

Я поджимаю губы.

Я не знакома с этим мужчиной, да и с Уильямом Пеннингтоном тоже, но я знакома с издательством «Пеннингтон Паблишинг». Я знаю Патришу Пеннингтон, какой бы устрашающей она ни была, и знаю, как долго, упорно и искренне она вкладывалась в свою компанию. А еще я уважаю себя.

В данном случае этикетом можно пренебречь.

Кейды идут на жертвы ради семьи, а «Пеннингтон Паблишинг» для меня в некотором роде семья.

Несмотря на прилившую к щекам краску, я крепче сжимаю визитку. И, не успев опомниться, протягиваю ее обратно с вежливой улыбкой:

– Мне хорошо на моем нынешнем месте.

За этим следует огромная пауза, и мужчины смотрят на меня с разной степенью шока на лицах.

Я чувствую, что должна что-то добавить, быстро взять свои слова обратно как ради профессионализма, так и из южной вежливости, но я просто стою и продолжаю улыбаться. Боковым зрением я вижу огонек в глазах Уильяма.

Не похоже, что он сейчас лопнет от радости, но какая-то искра в его взгляде мелькнула.

«Хорошо, – думаю я. – Запомни этот момент, Уильям, а не свой гнев пятиминутной давности».

Джим медленно протягивает руку и забирает визитку.

– Ну что, – произносит он, быстро засовывая ее обратно в нагрудный карман и устремляя взгляд на стенд у нас за спиной, – как ты провел эти несколько месяцев? Когда я услышал, что ты уехал из Нью-Йорка… – Он качает головой. – Даже представить не могу. Я бы покончил с собой.

Улыбка Уильяма становится более натянутой.

– Да. Что ж. Такая жизнь не для всех.

Джим разражается хохотом и пытается встряхнуть Уильяма, чтобы его расслабить. Это не срабатывает.

– Ой, да перестань. Не надо так. Какие у тебя планы на сегодня?

Джим изучает постер на пенокартоне в центре стенда, на котором огромное лицо Освальда расположено рядом с обложкой его последней книги, и хмурится.

– «Полный гид по техникам подрезания растений», – бормочет он. – Вот это переход от Грина, да, Уилл? – добавляет он с веселым взглядом.

Грина.

…Гри-и-и-ина.

Трэйса… Грина?

Я смотрю на Уильяма.

Уильям Пеннингтон был редактором самого́ Трэйса Грина? Которого я обожаю всем сердцем, однако вчера так упорно утверждала, что не знаю? И Уильяма понизили до этого?

Даже я ощущаю небольшой прилив отвращения к нашему стенду, пока Джим медленно осматривает его, явно не узнавая ни одного названия и не впечатлившись ни одной из книг. Затем он останавливается, и в его глазах появляется насмешка.

– Э, Уилл, – говорит он, указывая на Освальда, – с этим нужно что-то делать.

Мы с Уильямом одновременно оборачиваемся и видим, что Освальд, выпучив глаза и не моргая, прижался к стене с книгами. Он смотрит на Лайлу так завороженно, будто попал в ее паутину.

Уильям поворачивается было ко мне, но я его опережаю.

– Я разберусь. Доброе утро, Освальд! – кричу я и принимаюсь за дело.

Следующие десять минут я стою рядом с Освальдом, попеременно то отлепляя его от стены, то вскакивая перед проходящими мимо библиотекарями, которые замедляют свой галоп, чтобы взглянуть на его постер, – закрывая Освальда от тех, кто может его узнать и случайно вынудить спрятаться под столом до обеда. Это трудоемкая работа, но я все равно улавливаю обрывки разговора Уильяма и его бывших коллег.

Все их слова унизаны шипами, каждое несет в себе какой-то подтекст.

Если честно, это увлекательно.

Они будто участвуют в двух теннисных партиях одновременно, держа по ракетке в каждой руке. Один разговор, в котором мяч летает с одной половины корта на другую, – это поверхностное обсуждение работы, личной жизни и Нью-Йорка, а другой – подколы. И, хотя Уильям и сам наносит немало ударов, наиболее остро я чувствую насмешки Джима.

О том, что по Уильяму не скучают.

Что он, замена Уильяма, лучше него во всех отношениях.

Что после того, как Уильям ушел, в «Стерлинг» начали слетаться литературные звезды.

К тому моменту, как по громкой связи объявляют, что автограф-сессия Грина состоится на двести седьмом стенде, и коллеги Уильяма самодовольно отправляются к своему «покинутому» (и все же, как они три раза повторили, кишащему их подчиненными, которые из кожи вон лезут, чтобы исполнить любое их желание) стенду, я успеваю забыть о язвительных словах начальника по поводу моего опоздания.

Когда мужчины растворяются в толпе, Уильям оборачивается, и на секунду я вижу его осунувшееся лицо. Он выглядит изможденным. Поверженным. И даже я не могу не пожалеть его.

Но тут он перехватывает мой взгляд, и я бросаюсь выполнять свои обязанности.

Теперь есть уже четыре вещи, о которых, надеюсь, он забудет и больше никогда не будет упоминать: страница моей рукописи, которую он вчера прочитал, моя реакция на предложение его бывшего коллеги (хотя тот и повел себя ужасно), мое опоздание и весь тот разговор о Грине.

Не знаю, почему я предполагала, что в Нью-Йорке он занимался элитарной художественной прозой.

Беру свои слова назад. Конечно знаю – потому что он сын миз Пеннингтон. Единственный сын. А для нее заниматься коммерческой прозой – это все равно что для Монтекки перепрыгнуть через забор и затусить с Капулетти. Вы же знаете, чем это закончилось для Ромео.

Если честно, мне было бы страшно сидеть на семейном ужине Пеннингтонов по случаю Дня благодарения.

Между тем подошло время автограф-сессии Освальда, на которой вся тяжелая работа досталась мне: я служила одновременно телохранителем, удерживающим людей в полуметре от этого антропофоба, и переводчиком, расшифровывающим бормотание писателя и жаргон его фанатов. Напряженный ритм этих двух часов спас меня от разговоров с боссом, и к тому времени, как я пожелала всего доброго последним пришедшим, Уильям уже исчез.

– Молодец, – говорит Лайла, гладя меня по голове. – Я думала, пятисот экземпляров им хватит.

– Ты недооцениваешь всю мощь правильного ухода за гортензиями, – отвечаю я и поворачиваюсь к кафедре. – Правда, Освальд? – Я хмурюсь. – Освальд?

Тот уныло смотрит на толпу, будто смирившись с приговором к казни на электрическом стуле.

– Ладненько, пойдем. – Я отхожу от Лайлы, беру Освальда за руку, успокаивающе похлопываю по ней, а потом протягиваю свободную руку себе за спину. – Ты отлично справился. Правда, Лайла?

Та энергично кивает и быстро надевает мне на плечо сумку.

– Поедем в отель.

Слегка придерживая Освальда за локоть, я петляю сквозь толпу в направлении двойных дверей. Как только мы оказываемся в вестибюле с высоким потолком, я его отпускаю. Вокруг нас уже не много людей. В основном все в выставочном зале или в конференц-залах на лекциях. Освальд в свою очередь оживляется, будто засохший цветок. Более того, он выглядит настолько хорошо, что я уже подумываю пригласить его напоследок выпить кофе прямо здесь, в кофейне, мимо которой мы идем, как вдруг замечаю в отдалении знакомую хрупкую фигурку. Каштановые волосы с парой сверкающих седых прядей. Синие туфли на низких толстых каблуках.

В этот момент время останавливается.

Я не могу решить, схватить ли мне Освальда за руку и потащить его в кофейню или оставить его и помчаться к ней. Или сбежать отсюда. Возможно, я вообще не хочу с ней встречаться.

Но, прежде чем я успеваю тщательно все обдумать, становится понятно, что мое тело уже приняло решение, потому что я снова беру Освальда за локоть и тороплюсь к двери. Клэр Донован стоит спиной к нам в небольшой очереди, собираясь сделать заказ. Мое тело – и догоняющий его разум – понимает, что если я потороплюсь, то смогу поймать Клэр, прежде чем она ускользнет.

– Вперед, – щебечу я, еще сильнее ускоряясь, пока мы бежим вниз по лестнице к выходу из здания. – Как я и говорила, Освальд, я была рада увидеться. Ты сегодня был просто великолепен. – Я открываю двери, и от налетевшего порыва ветра слезятся глаза. – Пожалуйста, поблагодари свою жену за то, что позволила нам тебя украсть.

– Мое пальто, – говорит Освальд, пытаясь снять его с руки и надеть.

– Зачем, если ты сейчас сядешь в уютное такси? – спрашиваю я, уже поднимая руку и делая сигнал машине, замедляющей ход у тротуара. Когда она останавливается, я открываю дверь и с широкой улыбкой раскрываю руки. – Я была так рада тебя видеть.

Он молча принимает мои объятия.

– Но мы собирались обсудить доклад о каналах продаж…

– Ах, это? Давай не будем сегодня об этом волноваться. Только не после такой триумфальной автограф-сессии. Я пришлю тебе всю информацию в письме в понедельник.

Его озадаченное выражение лица умилительно. Он как щенок, который смотрит на собственный хвост и недоумевает, почему тот его преследует. Но, когда я призывно хлопаю по открытой двери, он моргает и повинуется.

– Хорошего перелета! – кричу я, закрывая дверь. Я заставляю себя стоять на месте, пока такси с шумом отъезжает, считаю до пяти, не переставая улыбаться, а затем поворачиваюсь и бегу обратно вверх по лестнице.

Я громко стучу каблуками по мраморным полам пустого вестибюля. Это было ужасно негостеприимно. Я чересчур быстро спровадила Освальда. Но если уж кого и можно вот так вытолкать, а потом получить от него пятизвездочный отзыв, то только его.