Механик – Красная граница (страница 3)

На самом Марсе экипаж ещё несколько часов проводил проверки систем, прежде чем получил разрешение на первый выход наружу. Честь сделать первый шаг досталась Джеймсу Хардингу как командиру экспедиции — решение, принятое ещё на Земле после долгих обсуждений и в итоге отвергнутое им самим в пользу более символичного жеста.

— Я хочу, чтобы мы вышли все вместе, — сказал он экипажу перед шлюзованием, обводя взглядом всех одиннадцать человек. — Не один человек делает один шаг. Двенадцать человек делают двенадцать шагов одновременно. Это не подвиг одиночки. Это то, что мы сделали сообща, и я не собираюсь позволить истории записать это иначе.

Когда внешний люк «Фридом-1» открылся, впуская в шлюзовую камеру рыжеватый свет марсианского полудня, двенадцать фигур в белых скафандрах одновременно спустились по трапу и одновременно ступили на поверхность четвёртой планеты от Солнца.

Хавьер Рейес опустился на колено и зачерпнул горсть красноватого реголита затянутой в перчатку рукой, чувствуя сквозь плотную ткань лёгкое сопротивление мелкозернистой пыли.

— Здравствуй, — тихо сказал он, и это слово, произнесённое на трёх языках дюжиной голосов почти одновременно, стало первым, что человечество сказало Марсу.

Майя, стоявшая чуть поодаль, включила свою нашлемную камеру и медленно обвела ей горизонт — бескрайнюю рыжую равнину, изрезанную древними руслами высохших рек, и вдалеке, у самого края видимости, едва различимые очертания стен кратера Езеро, поднимавшихся из пыльной дымки, словно берега давно исчезнувшего озера.

— Знаете, что странно? — сказала она, всё ещё глядя на горизонт. — Я готовилась к этому моменту почти всю сознательную жизнь. Читала о нём, изучала образцы с орбитальных снимков, представляла его тысячу раз. И всё равно ничто не могло подготовить меня к тому, что я чувствую прямо сейчас.

— А что ты чувствуешь? — спросила Грейс, подходя ближе, её голос звучал в общем канале связи слегка искажённым от помех.

— Будто я одновременно первый человек на Земле и последний человек во Вселенной, — сказала Майя после паузы. — Это звучит нелепо?

— Ничуть, — тихо ответил Хардинг, стоявший чуть в стороне, глядя на голубоватое солнце, низко висящее над рыжим горизонтом. — Именно так это и должно ощущаться.

Первый выход продлился всего сорок пять минут — строго по протоколу, разработанному годами тренировок и симуляций, — но для каждого из двенадцати человек эти минуты растянулись в нечто, что позже никто из них так и не смог до конца описать словами, ни в официальных отчётах, ни в личных дневниках, ни в разговорах с семьями на Земле. Было ощущение, что они одновременно потеряли что-то невосполнимое — привычную уверенность в том, что дом означает одну-единственную планету, — и приобрели что-то настолько огромное, что человеческий язык пока просто не поспевал за этим приобретением.

Когда они наконец вернулись в шлюзовую камеру и сняли шлемы, Хавьер, всё ещё сжимая в кулаке горсть марсианской пыли, которую забыл выпустить, посмотрел на остальных и рассмеялся — коротким, почти истерическим смехом человека, который только что осознал масштаб произошедшего.

— Мы правда это сделали, — сказал он. — Мы правда, чёрт возьми, это сделали.

Глава 4. Станция Брэдбери

Первые недели на поверхности были посвящены тому, что инженеры на Земле скромно называли «развёртыванием базовой инфраструктуры», а сам экипаж между собой — просто «стройкой», и произносили это слово с той же смесью усталости и гордости, с какой говорят о ремонте старого дома, доставшегося в наследство.

Модули будущей базы, получившей официальное название «Станция Брэдбери» — в честь писателя, чьи марсианские хроники вдохновили не одно поколение инженеров, участвовавших в проекте, — прилетели на Марс годом раньше на беспилотных грузовых кораблях и терпеливо дожидались людей, полузасыпанные тонким слоем красной пыли, будто гигантские консервные банки, забытые кем-то посреди пустыни. Задача экипажа заключалась в том, чтобы соединить их в единый жилой комплекс, развернуть солнечные панели общей мощностью в двести киловатт, запустить систему добычи воды из подповерхностного льда и наладить работу установки, разлагающей углекислый газ марсианской атмосферы на кислород и ракетное топливо для будущего обратного полёта.

Грейс Накамура проводила по шестнадцать часов в сутки, разбираясь в переплетении кабелей и труб системы жизнеобеспечения, и к концу второй недели знала каждый вентиль базы буквально на ощупь, вслепую, в перчатках, в темноте, если потребуется.

— Знаешь, чего я не ожидала? — сказала она как-то Майе, когда обе, вымотанные до предела, сидели в общем отсеке станции с кружками восстановленного чая. — Что здесь будет так тихо. На Земле всегда есть какой-то фоновый шум — ветер в деревьях, машины вдалеке, птицы. Здесь просто… тишина. Иногда я слышу собственное сердцебиение отчётливее, чем когда-либо на Земле.

— Ветер тут тоже есть, — заметила Майя, отпивая из кружки. — Просто атмосфера слишком разрежённая, чтобы мы могли толком услышать его через шлем.

— Это ещё более странно, если подумать. Видеть, как несётся пыль, и не слышать при этом ни звука.

К концу первого марсианского месяца — а марсианские сутки, «солы», были на тридцать девять минут длиннее земных, что заставило весь экипаж пережить лёгкую, но настойчивую десинхронизацию биоритмов, знакомую разве что пилотам дальнемагистральных рейсов после особенно жестокого джетлага, — станция уже начала напоминать настоящий дом. Оранжерея Майи Чен, засаженная генетически адаптированными сортами картофеля, салата и сои, показывала первые всходы под искусственным светом фиолетово-розовых фитоламп, и весь отсек пропитался неожиданно земным, влажным запахом растущей зелени — запахом, который, как призналась Майя, порой заставлял её на секунду забыть, где она находится. Хавьер каждый день выходил в геологические экспедиции на марсоходе, собирая образцы породы для последующего анализа. Хардинг и Рэйчел — которая, вопреки первоначальному плану остаться на Земле, всё же полетела на Марс вторым рейсом полгода спустя вместе с ещё шестью колонистами на борту «Фридом-2» — координировали растущий поток данных, поступающих со всех концов растущей станции.

Итан, оставшийся на Земле руководить наземной поддержкой, каждый вечер выходил на связь с женой, хотя двадцатиминутная задержка превращала разговор в череду коротких монологов, а не в полноценный диалог.

— Как там красная планета? — спрашивал он неизменно, каждый раз с одной и той же интонацией, будто это стало их личным ритуалом.

— Красная, — так же неизменно отвечала Рэйчел с улыбкой в голосе. — И становится всё более похожей на дом. Страшно признавать, но иногда я забываю, что мы на другой планете. А потом выхожу наружу, смотрю на небо — а оно не голубое, оно розовато-бежевое, — и вспоминаю снова, где я на самом деле нахожусь.

Но не всё шло гладко. На двадцать третий сол после посадки система очистки воды дала сбой, и станции пришлось три дня работать на аварийных запасах, пока Грейс с Хавьером не нашли и не устранили неисправность — забившийся фильтр, засорённый мелкодисперсной марсианской пылью, которая, как быстро выяснилось, была куда более коварной, чем земной песок: её частицы обладали статическим электрическим зарядом и умели проникать буквально в любую щель, в любой механизм, каким бы герметичным он ни казался на бумаге.

— Эта пыль — наш главный враг, — сказал как-то Хардинг на общем собрании экипажа, собравшего всех восемнадцать человек станции — включая шестерых новых колонистов, прилетевших вторым рейсом. — Не радиация. Не холод. Пыль. Она везде. Она в наших фильтрах, в наших скафандрах, в наших лёгких, если мы хоть немного расслабимся. Нам нужно относиться к ней предельно серьёзно, потому что именно она, а не что-либо более драматичное, скорее всего убьёт кого-то из нас, если мы позволим себе беспечность.

Среди новых колонистов, прибывших на «Фридом-2», выделялся невысокий, но неизменно энергичный агроинженер из Айовы по имени Дэниел Мур, чья задача заключалась в масштабировании оранжереи с экспериментального модуля Майи до полноценной продовольственной системы, способной прокормить растущее население станции без постоянной зависимости от поставок с Земли.

— В Айове я выращивал кукурузу на четырёхстах акрах чернозёма, — сказал он однажды за ужином, разглядывая скудный урожай салата под фиолетовым светом фитоламп. — А теперь борюсь за каждый лист латука в контейнере размером со шкаф. Никогда не думал, что стану скучать по обычной грязи.

— Здесь тоже есть грязь, — заметил Хавьер. — Просто она немного более враждебна к жизни.

— Немного, — фыркнул Дэниел. — Немного, как акула немного враждебна к пловцу.

Смех прокатился по общему отсеку — редкий в те дни звук, но с каждой неделей становившийся всё более привычным, по мере того как разрозненная группа специалистов постепенно превращалась в нечто, всё больше напоминающее сплочённое сообщество, а не просто временный рабочий коллектив.

К концу первого марсианского месяца станция Брэдбери насчитывала уже семь соединённых модулей, работающую систему регенерации воздуха и воды, и первый настоящий урожай — крошечный, едва достаточный для символического ужина на всех восемнадцать человек, но воспринятый с торжественностью, достойной куда более щедрого пиршества.