Механик – Красная граница (страница 2)

— Знаете, что самое странное в этой задержке? — сказала как-то за ужином Грейс Накамура, инженер систем жизнеобеспечения экипажа, спокойная и обстоятельная женщина из Сакраменто, посвятившая пятнадцать лет разработке тех самых систем регенерации воздуха, от которых теперь зависело её собственное дыхание. — Не то, что мы ждём ответа двадцать минут. А то, что мы вообще перестали задавать вопросы, требующие быстрого ответа. Мы все стали думать медленнее. Говорить медленнее.

— Или, наоборот, начали думать основательнее, — возразил командир Хардинг, разрывая очередной пакет с едой с чуть большей силой, чем требовалось. — На Земле люди разучились ждать хоть чего-нибудь. Может, это пойдёт нам на пользу.

Экипаж «Фридом-1» подбирали с почти маниакальной тщательностью — не только по профессиональным навыкам, но и по психологической совместимости, устойчивости к стрессу и той труднообъяснимой способности месяцами работать бок о бок с одиннадцатью другими людьми, не доводя всю конструкцию до трещины по швам. И всё же готовились к худшему. У каждого члена экипажа была персональная программа психологической поддержки — набор упражнений, ритуалов и регулярных бесед с бортовым искусственным интеллектом корабля, которого экипаж где-то в первую неделю полёта начал называть АРИА — сокращение от «Адаптивная система реагирования и взаимодействия», хотя официальную аббревиатуру придумал комитет, а прозвище прижилось само собой, наполовину в шутку, которую предложил Хавьер.

АРИА не была человеком и не притворялась им, но за месяцы полёта стала кем-то вроде тринадцатого члена экипажа — голосом, который помнил все дни рождения, замечал перемены настроения раньше, чем сам человек успевал их осознать, и, что важнее всего, умел вовремя промолчать.

— АРИА, — спросила как-то ночью Майя, не в силах уснуть, паря в тусклом красном аварийном освещении общего отсека, — тебе бывает скучно от того, что приходится гонять одни и те же диагностики снова и снова?

— Я не переживаю скуку так, как вы, доктор Чен, — ответил спокойный, лишённый определённого пола голос ИИ из динамика в потолке. — Но если это поможет, скажу, что за последние четыре часа я провела шесть тысяч двести одиннадцать отдельных проверок систем, и все они прошли в штатном режиме. Если для вас в этом нет ничего увлекательного, я понимаю. Для меня это самое захватывающее событие за весь день.

Майя рассмеялась — по-настоящему, впервые за почти неделю, — и что-то в груди у неё чуть отпустило.

На сто двенадцатый день полёта случилось то, к чему готовились, но во что до конца не верили: солнечная вспышка класса X, крупнейшая за десятилетие наблюдений, вспыхнула почти без предупреждения. Экипаж провёл восемнадцать часов, набившись в радиационное убежище корабля — тесный отсек в самом центре судна, стены которого были обложены баками с водой, служившими импровизированным радиационным экраном, — двенадцать человек плечом к плечу в пространстве, рассчитанном, по существу, на восемь.

— Максимальная зафиксированная доза в пределах допустимого, — доложила Майя, изучая показания дозиметров, когда тревога наконец сняли, её голос был напряжён от особой усталости человека, который восемнадцать часов делал расчёты, которые отчаянно надеялся никогда больше не применять на практике. — Но если на обратном пути нас накроет что-то подобное ещё раз, статистика может перестать быть в нашу пользу.

Хавьер, промолчавший почти все восемнадцать часов, глядя в никуда, наконец заговорил.

— Мы знали, на что идём.

— Знать и пережить — разные вещи, — тихо ответила Майя, и никто не стал с ней спорить.

В такие моменты экипаж особенно остро чувствовал физический вес собственной изоляции. Ближайшие люди остались в десятках миллионов километров позади, и разрыв рос с каждым днём. Земля сжалась в бледно-голубую точку, едва отличимую от окружающих звёзд. Впереди же постепенно наливался деталями тускло-рыжий диск: полярные ледяные шапки, тёмные полосы каньонов и, заметнее всего, исполинская тень горы Олимп, поднимающейся над марсианским горизонтом на высоту, почти втрое превышающую земной Эверест, — заметная даже с расстояния в миллионы километров лёгкая неровность на иначе идеально гладкой дуге планеты.

К двухсотому дню полёта разговоры в общем отсеке почти целиком сводились к одному: как будет выглядеть поверхность, которую они наконец увидят собственными глазами, а не через объектив камеры или компьютерный рендер, через тридцать семь дней.

— Читал где-то, — сказал как-то вечером Хардинг, паря с чашкой восстановленного кофе, бережно зажатой в обеих руках, — что первые исследователи Антарктиды говорили, будто она похожа на другую планету. Интересно, что скажем мы, увидев настоящую другую планету впервые.

Никто не ответил сразу. Ответа пока не было — только медленно растущий рыжий диск за иллюминатором и чувство, растущее внутри каждого, для которого пока не нашлось подходящего слова.

Молчание нарушила Грейс, её голос прозвучал тише обычного. — Я всё думаю о бабушке. Она приехала в Калифорнию из Японии в пятьдесят пятом с двумя чемоданами и без единого слова по-английски. Все говорили ей, что она сумасшедшая, что у неё ничего не выйдет. Раньше я думала, что это просто семейная байка, которую рассказывают за столом на День благодарения, чтобы звучать внушительнее. — Она помолчала, глядя на слабый рыжеватый отблеск света на обшивке. — Теперь мне кажется, я наконец понимаю, каково это было ей на самом деле. Хотя у неё хотя бы теоретически был обратный билет. А у нас в каком-то смысле его нет.

— Обратный билет всегда есть, — сказал Хардинг. — Именно для этого существует вторая половина миссии.

— Я знаю, — ответила Грейс. — Просто иногда так не ощущается. Ощущается, будто мы уже всё оставили позади, а ещё даже не сели.

Никто не нашёлся, что на это ответить, и даже АРИА в этот раз промолчала. Корабль продолжал свой путь, тихий и ровный, унося двенадцать человек и всё, что они успели с собой накопить — сомнения, надежды, воспоминания, — через последние тридцать семь дней пустоты, разделяющей два мира.

Глава 3. Спуск

Посадка на Марс была тем этапом миссии, который инженеры на Земле между собой называли «семью минутами ужаса» — в память о старых беспилотных марсоходных миссиях прошлых десятилетий, только теперь ставки измерялись не в металле и электронике, а в человеческих жизнях.

Атмосфера Марса — в сто раз более разрежённая, чем земная, — недостаточно плотная, чтобы эффективно затормозить спускаемый аппарат одними лишь парашютами, но при этом достаточно плотная, чтобы создавать колоссальное трение и раскалять теплозащитный экран до полутора тысяч градусов Цельсия. Инженеры «Меридиан Дайнэмикс» и государственного космического агентства совместно разработали комбинированную систему торможения: тепловой щит, сверхзвуковой парашют, а на финальном этапе — реактивные двигатели мягкой посадки, чья работа должна была быть выверена до долей секунды, без права на ошибку.

— Высота двенадцать километров, скорость тысяча четыреста метров в секунду, — голос командира Хардинга звучал идеально ровно, хотя пульс его, судя по показаниям медицинского датчика, зашкаливал за сто пятьдесят ударов в минуту. — Раскрытие парашюта через три, два, один…

Корабль тряхнуло с такой силой, что у Майи на мгновение потемнело в глазах. Парашют раскрылся штатно, и скорость начала падать — медленно, мучительно медленно с точки зрения физики торможения в разрежённой атмосфере чужой планеты.

— Высота семь километров. Отделение теплового щита.

Хавьер вцепился в подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев под перчатками скафандра. За иллюминатором мелькали рыжие пески, стремительно приближающиеся с пугающей скоростью, слишком быстро, чтобы разум успевал обработать увиденное как нечто реальное, а не кадр из симулятора.

— Высота два километра. Отстрел парашюта. Включение посадочных двигателей.

Двигатели взревели, гася оставшуюся скорость, и на несколько секунд корабль будто завис в воздухе — точнее, в том, что на Марсе можно было условно назвать воздухом, — прежде чем начать плавное снижение к заранее выбранной точке посадки на краю кратера Езеро.

— Пятьдесят метров. Тридцать. Десять…

Толчок при посадке оказался мягче, чем ожидал кто-либо из экипажа, — почти нежным, если такое слово вообще применимо к событию подобного масштаба.

Несколько секунд в кабине висела абсолютная тишина, нарушаемая только тихим гулом остывающих двигателей.

— Конкордия, говорит «Фридом-1», — произнёс наконец Хардинг, и голос его впервые за всю миссию едва заметно дрогнул. — Мы сели. Мы на Марсе.

Спустя двадцать минут — время, за которое сигнал успел долететь до Земли, — зал управления в Конкордии взорвался криками, объятиями и слезами, которые не пытался сдержать никто, включая генерального директора космического агентства, стоявшего в задних рядах и, вопреки собственному строгому протокольному образу, обнимавшего первого попавшегося инженера с не меньшим энтузиазмом, чем остальные.

Итан, наблюдавший за посадкой с центрального пульта Конкордии, повернулся к Рэйчел и, не найдя слов, просто крепко обнял её на глазах у всего зала — жест, который позже облетит все новостные каналы страны как символ всей миссии в одном кадре.