Механик – Красная граница (страница 5)

Итан, курировавший наземную поддержку миссии, довольно быстро заметил неладное — слишком уж хорошо он знал, как выглядит обычная бюрократическая волокита, а как выглядит нечто более целенаправленное.

— Рэйч, — сказал он жене в одном из вечерних сеансов связи, понизив голос, хотя прекрасно знал, что разговор в любом случае записывается протоколом безопасности миссии, — что-то не так с тем, как здесь обрабатывают данные о вашей находке. Заявки на верификацию третьей стороной постоянно откладываются под самыми разными предлогами. Комитет по этике планетарной защиты внезапно требует дополнительных согласований, которых не было в изначальном протоколе миссии, утверждённом ещё пять лет назад.

— Думаешь, кто-то намеренно тормозит процесс?

— Я думаю, что за десять лет работы над этим проектом я научился узнавать корпоративную бюрократию, когда она надевает маску науки, — мрачно ответил Итан. — Я разберусь, чего бы это ни стоило.

Разбирательство заняло у Итана меньше недели. Через старого знакомого, юриста, ранее работавшего с космическим агентством по вопросам интеллектуальной собственности, он получил доступ к внутренней переписке, которая недвусмысленно указывала на источник задержек. Вооружившись этими доказательствами — распечатками писем, датами совещаний, именами причастных руководителей, — он организовал закрытую встречу с руководством агентства и представителями международного научного сообщества, аккредитованными при программе.

— Я понимаю коммерческие интересы «Меридиана», — сказал он на этой встрече, стараясь держать голос ровным, хотя внутри у него всё кипело от негодования, которое копилось не один день. — Но открытие следов внеземной жизни — это не строчка актива на балансе компании. Если правда об этой задержке всплывёт, — а она непременно всплывёт, потому что восемнадцать человек на Марсе и их семьи на Земле не будут молчать бесконечно, — репутационный ущерб для всех участников проекта окажется несопоставим ни с какими коммерческими выгодами, на которые рассчитывает совет директоров.

Скандал, вспыхнувший в результате утечки этой истории в прессу спустя две недели — статья вышла в одном из ведущих деловых изданий страны под заголовком «Корпорация скрывала открытие марсианской жизни ради прибыли» и была немедленно перепечатана десятками других изданий, — потряс космическую отрасль сильнее, чем любое техническое происшествие могло бы. Заголовки облетели весь мир за сутки, вызвав волну общественного возмущения и внеочередные слушания сразу в двух комитетах конгресса.

Маркус Рид, вызванный для дачи показаний перед одним из этих комитетов, провёл на трибуне свидетеля три изматывающих часа, отвечая на вопросы сенаторов, явно наслаждавшихся возможностью публично отчитать главу одной из крупнейших корпораций страны перед камерами национального телевидения.

— Мистер Рид, — произнёс председатель комитета, пожилой сенатор из Вермонта, известный своей неприязнью к крупному бизнесу, — вы утверждаете, что задержка в публикации данных о возможном открытии внеземной жизни была вызвана исключительно необходимостью научной перепроверки. Но у нас на руках есть ваша собственная внутренняя переписка, где прямо говорится о необходимости «закрепить права до того, как об этом узнает мир». Как вы это объясните?

Рид, привыкший к куда более благосклонной аудитории советов директоров, впервые за долгое время оказался в положении, из которого не существовало элегантного выхода.

— Я объясню это тем, сенатор, что моя компания вложила в эту миссию средства, сопоставимые с бюджетом небольшой страны, руководствуясь юридически закреплёнными договорённостями, — ответил он, стараясь сохранить хладнокровие. — И я не считаю преступлением желание защитить законные коммерческие интересы акционеров.

— Даже ценой задержки величайшего научного открытия в истории человечества? — не унимался сенатор.

На этот вопрос у Рида не нашлось хорошего ответа, и молчание, повисшее в зале слушаний на несколько долгих секунд, транслировалось затем во всех вечерних новостных выпусках страны как символ всего скандала.

На самой станции Брэдбери экипаж узнавал о разгорающемся на Земле скандале с задержкой в чтении новостных сводок, доходивших до них с опозданием и обрывочно, через специально настроенный канал общей информационной ленты.

— Мы будто наблюдаем шторм с орбиты, — сказал Хардинг, просматривая ленту сообщений в общем отсеке станции. — Видим, как всё бурлит внизу, но сами находимся вне его досягаемости.

Он ошибался, хотя и не мог этого знать. Настоящий шторм — в самом буквальном, физическом смысле слова — уже формировался на самом Марсе, в тысяче километров к западу от станции, и должен был обрушиться на колонию меньше чем через две недели, застав всех врасплох в самый неподходящий момент.

Глава 7. Буря

Марсианские пылевые бури были хорошо изучены задолго до появления людей на планете: орбитальные аппараты десятилетиями фиксировали сезонные бури местного масштаба и — раз в несколько марсианских лет — глобальные катаклизмы, способные окутать пылью всю планету на долгие месяцы, полностью скрывая поверхность от наблюдения даже с орбиты.

Метеорологическая система станции Брэдбери зафиксировала первые признаки формирующейся региональной бури за девять дней до её прихода: аномальный перепад давления в западном полушарии планеты, стремительный рост концентрации пыли в верхних слоях атмосферы, резкое похолодание, парадоксальным образом ускорявшее конвективные потоки, поднимавшие пыль всё выше и выше.

— Модели показывают, что буря может достичь категории региональной, а при неблагоприятном сценарии — перерасти в глобальную, — доложила Грейс на экстренном совещании экипажа, собравшего всех восемнадцать колонистов в общем отсеке впервые с момента прибытия «Фридом-2». — Наихудший вариант развития событий — снижение солнечной инсоляции на семьдесят процентов на срок до трёх недель.

Семьдесят процентов означало практически полную потерю энергии от солнечных панелей — основного источника питания станции. Компактный ядерный реактор, установленный на Брэдбери как резервный источник энергии, мог обеспечить лишь критический минимум: системы жизнеобеспечения, отопление, аварийное освещение. Но не полноценную работу оранжереи, не большинство научного оборудования, не привычный ритм жизни, к которому колонисты успели привыкнуть за прошедшие месяцы.

— У нас есть девять дней на подготовку, — сказал Хардинг, обводя взглядом собравшийся экипаж, в голосе которого звучала характерная для него собранность человека, привыкшего принимать решения в условиях ограниченного времени. — Этого достаточно, если мы будем действовать грамотно и без паники. Грейс, мне нужен полный список приоритетов энергопотребления к завтрашнему утру. Майя, оранжерею нужно перевести на минимальный режим — сохранить рассаду важнее, чем сохранить весь урожай целиком. Хавьер, все внешние геологические экспедиции отменяются немедленно, марсоход и всё внешнее оборудование должны быть надёжно закреплены и защищены от пыли. Дэниел, твоя задача — рассчитать, сколько запасов еды нам понадобится, если оранжерея выйдет из строя на месяц, а не на три недели, как в оптимистичном сценарии.

Работа закипела с удвоенной силой. К концу девятого дня станция была подготовлена настолько, насколько это вообще было возможно в имевшихся условиях: все внешние конструкции укреплены дополнительными растяжками, критически важное оборудование перенесено внутрь герметичных модулей, запасы воды и кислорода доведены до максимально возможного объёма, аварийные системы протестированы и перепроверены дважды.

Дэниел Мур, проводивший последние сутки перед бурей в оранжерее, с необычной для себя серьёзностью укутывал контейнеры с рассадой в термоизолирующую плёнку.

— Знаешь, — сказал он Майе, помогавшей ему в этой работе, — за всю жизнь на ферме в Айове у меня ни разу не было такого чувства, что от того, доживёт ли рассада салата до утра, зависит буквально всё. У нас там были заморозки, засухи, наводнения — но всегда был соседний штат, откуда можно было привезти зерно, если совсем плохо. Здесь такого соседнего штата попросту нет.

— Здесь вообще ничего нет, кроме того, что мы сами сюда привезли или сумели построить, — тихо ответила Майя, туго затягивая последний узел на термоплёнке. — Это, наверное, самое честное описание того, что значит жить на Марсе, какое я слышала за всё время миссии.

Буря пришла на рассвете десятого дня — не внезапно, а постепенно, будто гигантский рыжий занавес медленно опускался на горизонт, поглощая свет квадрат за квадратом, минута за минутой.

К полудню видимость упала до нескольких метров. Ветер, несмотря на разрежённость марсианской атмосферы, нёс такое количество мелкодисперсной пыли, что снаружи казалось, будто наступили глубокие сумерки посреди дня. Показания солнечных панелей начали падать — сначала на десять процентов, затем на тридцать, затем, к вечеру третьего дня бури, на шестьдесят пять, застав врасплох даже самые пессимистичные прогнозы Грейс.

— Переходим на аварийный протокол энергопотребления, — объявила она, и голос её, обычно спокойный и ровный, звучал напряжённо через громкую связь всей станции. — Отключаем все системы, кроме жизнеобеспечения первого приоритета. Прошу прощения заранее за холод — на ближайшие недели придётся привыкать спать в термобелье.