Меган Розенблум – Темные архивы. Загадочная история книг, обернутых в человеческую кожу (страница 9)

Некоторые из этих изменений в медицинской практике уже были претворены в жизнь в других европейских странах, но потрясение, вызванное революцией, проложило путь для многих радикальных перемен, которые произошли сразу. Это сочетание образовательных требований, изучения трупов и больничного обучения с живыми пациентами стало известно во всем мире как Парижская школа. Потребовались бы годы, чтобы внедрить некоторые рекомендации Кантена, но концепция Парижской школы стала основой современной клинической медицины. Это было глубокое и внезапное изменение способов преподавания медицины, и оно до сих пор является основой западной системы медицинского образования сотни лет спустя.

В книге «Рождение клиники» (The Birth of the Clinic) философ и социальный теоретик Мишель Фуко описал, как эта революционная трансформация образования изменила отношения между врачом и пациентом: «Присутствие болезни в теле, с его напряжением и ожогами, безмолвный мир внутренностей, вся темная нижняя сторона тела, выстланная бесконечными невидящими снами, оспариваются в их объективности упрощенным рассуждением врача, а также устанавливаются как многочисленные объекты, встречающие его позитивный взгляд». Мыслитель утверждал, что этот стиль медицинского образования принес с собой дистанцированность по отношению к пациентам, которую он называл клиническим взглядом.

Парижские больницы в XVIII веке предоставляли врачам трупы неимущих больных.

До появления клинической медицины у врачей-диагностов было не так много дел: они отвечали на жалобы пациентов и изучали внешние проявления предполагаемой болезни у живого человека. У работавших в основном с состоятельными людьми этих медиков было мало пациентов и весьма различный уровень подготовки. Они также не так часто взаимодействовали друг с другом, как сегодня, и у них не было постоянного непрерывного образования, которое теперь требуется от врачей. Их точка зрения зачастую была довольно ограничена.

Парижская школа привнесла научную структуру в искусство медицины и создала основу для обмена медицинскими знаниями. Она также поощряла систематические способы изучения тела и болезней, включая исследование трупов и использование инструментов, позволяющих врачам обследовать тела больных так, как сами пациенты не могли. Человеческий организм стал менее загадочным, и пациент тоже превратился в объект для изучения – состоящий из органов, пораженных болезнями.

Попутно медики перестали воспринимать больного как личность – они считали его совокупностью симптомов и проявлений или бездушным трупом на секционном столе. Фуко указывал на присущий больницам дисбаланс между обслуживанием пациентов и обучением врачей, которому отдавалось предпочтение. Он утверждал, что на самом деле мы все выигрываем от прогресса, произошедшего в результате этого крайне неравного обмена.

До появления клинической медицины врачи-диагносты осматривали пациентов только на внешние проявления предполагаемой болезни.

Но смотреть для того, чтобы знать, показывать для того, чтобы учить, не есть ли это молчаливая форма насилия, тем более оскорбительного за свое молчание, над больным телом, которое требует, чтобы его утешали, а не разглядывали? Может ли боль быть зрелищем? Она не только может, но и должна в силу права, заключающегося в том, что никто не одинок, бедный человек в меньшей степени, чем другие, так как он может получить помощь только через посредничество богатых. Поскольку болезнь может быть излечена только в том случае, если другие вмешаются со своими знаниями, ресурсами, жалостью, а пациент может выздороветь только в обществе, то болезни одних должны быть преобразованы в опыт других.

Богатые вкладывают деньги в больницы; бедные получают лечение; знания, полученные врачами в результате наблюдения за нищими, могут быть использованы для лучшего лечения богатых. Клинический взгляд распространялся на то, что тело больного рассматривалось теперь как товар.

Через несколько месяцев после моей поездки в Париж, чтобы посмотреть Конституцию, Бэнкрофтская библиотека в Калифорнийском университете в Беркли прислала образцы из светского молитвенника – того самого, который заставил меня задуматься об антроподермических книгах эпохи Великой французской революции, – Дэниелу Кирби на тестирование ПМД. Результаты показали, что переплет был сделан из лошадиной кожи. Лошадиной! С тех пор все проверенные нами книги, которые, как предполагалось, были изготовлены в ту эпоху, оказались сделаны из шкур животных. Мне было бы намного комфортнее прийти к выводу, что такой практики не существовало в то время и в том месте, но Конституция 1793 года до сих пор не проверена, и этот момент может никогда не наступить. Музей Карнавале уже много лет закрыт на ремонт[14], и тестирование предполагаемой антроподермической книги может не быть их главным приоритетом после открытия. Но надежда умирает последней. Независимо от того, будет ли когда-нибудь найдена книга из человеческой кожи, сделанная в ту эпоху, современная система клинической медицины появилась именно благодаря кровавой Великой французской революции одновременно со слухами о чудовищных предметах из человеческой плоти, и эти две практики переплетены друг с другом с тех самых пор. В сочетании с новой тенденцией коллекционировать книги, основываясь на их физических свойствах, была подготовлена «сцена», на которой в итоге будет процветать настоящая антроподермическая библиопегия.

3. Господа коллекционеры

Летом 1868 года 28-летнюю ирландскую вдову по имени Мэри Линч положили в палату № 27 в Больнице общего профиля в Филадельфии. Это огромное учреждение для бедных в Западной Филадельфии, получившее прозвище Старый Блокли, содержало больницу, сиротский приют, богадельню и сумасшедший дом. Всего четыре года назад несколько стен в женском сумасшедшем доме – «подорванные рабочими» – рухнули, убив 18 женщин и ранив еще 20. Обращение с людьми в Блокли сильно отличалось от ухода за богатыми пациентами. Это было место для отчаянно больных бедняков, и туберкулез Линч (тогда его называли чахоткой) поставил ее в тяжелое положение.

Семья женщины делала все возможное, чтобы она чувствовала себя как можно лучше, несмотря на ее страдания: они навещали ее с бутербродами с ветчиной и болонской колбасой. Казалось, никто не замечал белых пятен на кусках мяса – верный признак заражения круглыми червями. Трихинеллез, которым она заразилась, съев эти сэндвичи, ухудшил ее и без того ослабленное состояние.

Медсестры ухаживали за Мэри Линч в течение шести месяцев, пока ее тело увядало – она весила всего 27 килограммов. В конце концов ее убили две болезни, разрушившие хрупкое тело. Когда молодой доктор Джон Стоктон Хью впервые столкнулся с женщиной, она лежала на секционном столе в январе 1869 года. В статье под названием «Два случая трихинеллеза в Филадельфийской больнице, Блокли» в The American Journal of the Medical Sciences медик сообщил, что, когда он вскрыл ее грудную полость, чтобы посмотреть на ее опустошенные туберкулезом легкие, то заметил, что в грудных мышцах, которые разрезал, были какие-то необычные кисты в форме лимонов. Посмотрев в микроскоп, он понял, что они кишат червями-трихинеллами (Trichinae spiralis) на разных стадиях развития.

«Подсчитав количество червей в одной грани мышцы, я оценил общее количество кист примерно в восемь миллионов», – сообщил Хью. Так болезнь Линч стала первым случаем трихинеллеза, обнаруженного в его больнице и – насколько он мог знать – во всей Филадельфии. Именно во время вскрытия медик снял кожу с бедер Линч. Он хранил ее в ночном горшке в целях сохранности, в то время как остальная часть тела Мэри Линч была сброшена в могилу для нищих в Старом Блокли.

Десятилетия спустя доктор Хью – к тому времени богатый, уважаемый библиофил – использовал кожу, чтобы сделать из нее переплет для своих любимых медицинских книг о женском здоровье и размножении, в том числе «Новейшие открытия обо всех основных частях мужчины и женщины» (Les nouvelles découvertes sur toutes les parties principales de l'Homme, et de la femme, 1680), «Сборник тайн Луизы Буржуа» (Recueil des secrets de Louyse Bourgeois, 1650) и «Размышления о способе и явлениях оплодотворения у женщины» (Speculations on the Mode and Appearances of Impregnation in the Human Female, 1789) Роберта Купера. Медик развивал знания в области женского здоровья, начиная с резидентуры в Старом Блокли, где он разработал зеркало, приспособленное для вагинального, маточного и анального использования.

Доктор Хью, уважаемый библиофил, использовал кожу, чтобы сделать из нее переплет для любимых медицинских книг о женском здоровье и размножении.

Доктор Джон Стоктон Хью, как и многие джентльмены-врачи его времени, получил классическое образование в лучших учебных заведениях Нью-Джерси, а затем дополнительные степени в области химии и медицины в Пенсильванском университете. Во время резидентуры в Филадельфийской больнице общего профиля у него были различные клинические интересы в области репродуктивной медицины и паразитического трихинеллеза. Семейное богатство и прибыльная частная практика позволяли ему вести себя по-джентльменски, и он начал рьяно коллекционировать редкие книги, особенно медицинские, изданные на заре эры печати. Мужчина часто ездил в Европу, посылая вперед антикварным книготорговцам печатный список медицинских инкунабул, которые хотел найти. Библиофилы называют эти списки желаний дезидератами. Его пригласили вступить в общества коллекционеров, такие как клуб Гролье в Нью-Йорке, созданный в 1884 году, чтобы «способствовать изучению, коллекционированию и оценке книг и произведений на бумаге, их искусства, истории, производства и распространения». Он с удовольствием демонстрировал свою коллекцию в роскошной домашней библиотеке в Юинге, штат Нью-Джерси, репортерам, коллегам-книготорговцам и (только по воскресеньям) собственным детям. Полки были полны мерцающих книг в кожаных переплетах – он снимал том за томом, указывая на один «самородок», «чудесный драгоценный камень» или «красоту» за другим.