Меган Розенблум – Темные архивы. Загадочная история книг, обернутых в человеческую кожу (страница 40)

За одним столом со мной стояла женщина, которая хотела осмотреть именно женский труп, потому что ее интересовала структура ткани груди. Бородатый молодой врач кивнул нам с другого конца комнаты, и группа с энтузиазмом потянулась к нему. У студентов загорелись глаза при виде этого медика, и сразу стало ясно, что этот человек любит свою работу, а учащиеся обожают его. Он взглянул на мой белый халат и увидел на груди свое имя, но, к счастью, не придал этому особого значения. Я покраснела от смущения, когда настоящий доктор Майкл Хабиб показывал любопытному студенту ткань груди в книге по анатомии. Было немалым подвигом сосредоточить внимание на иллюстрации внутренней работы груди в ту самую неделю, когда я отнимала ребенка от своей груди – как будто мое тело уже не чувствовало себя слишком заметным среди такого количества трупов.

Студенты засыпали Хабиба вопросами, и на каждый его ответ слышались восторженные восклицания «Да!» и «Круто!». На один из ответов врача они отреагировали бурными «Дай пять!», и Хабиб язвительно заметил: «Люди всегда спрашивают о студентах-медиках, употребляющих наркотики вроде кокаина. Но я им отвечаю: „Зачем мне принимать наркотики, если я могу быть просто прав?“» Я прекрасно понимала, почему они любили его. Он только что был на научном подкасте моего друга Эли Уорда, Ologies, и оказалось, что на должности ассистента профессора анатомии в американском университете он работает неполный рабочий день, а остальное время проводит в Институте динозавров при Музее естественной истории округа Лос-Анджелес и работает там научным сотрудником. «Утром выпьешь большую чашку кофе и разберешь человека на части. Этим я занимаюсь первую половину дня. Вечером же хожу играть с динозаврами», – сказал он Уорду.

Я не могла в это поверить. Прямо здесь, в моем институте, находился Джозеф Лейди XXI века – опытный анатом и палеонтолог, но с чувством юмора и, надеюсь, без склонности красть человеческую кожу для переплета книг[59].

У меня все больше кружилась голова, а студенты все еще очень хорошо сдавали экзамен. Я ушла со странным чувством, как будто меня вытолкнули из подземного мира, где правила ведения боя были совершенно другими. Впервые оказавшись рядом с расчлененным трупом и представив, как меня переворачивают, а кусочки органов трогают и передвигают, я увидела решение стать донором тела в другом свете. Этот опыт вовсе не отпугнул меня, теперь мне стало ясно, насколько полезны тела для студентов-медиков, и очевидная ценность этого пожертвования перекрывает любую остаточную брезгливость с моей стороны. Всего через несколько недель после начала первого семестра студенты уже перестали испытывать такой трепет по отношению к человеческим останкам. Я не сомневалась, что целый год работы с трупами должен оказать на них огромное эмоциональное и психологическое воздействие.

Я догнала одну из студенток моей группы, чтобы спросить о ее впечатлениях об этой трансформации. Алодия Гирма сказала, что идея о том, чтобы дочь стала врачом, возникла у ее родителей, эфиопских иммигрантов, с тех пор, как она себя помнила. В 17 лет у нее была операция (спондилодез[60]) и последующее восстановление, и та забота, с которой она столкнулась, побудила ее последовать совету родителей. Будучи студенткой, она работала уборщицей в отделении неотложной помощи и именно тогда впервые в жизни увидела мертвое тело. Когда девушка поступила в медицинскую школу, то поняла, что большинство ее сверстников до этого момента вообще никогда не видели труп, даже на похоронах. Но смотреть на останки – это совсем не то же самое, что вскрывать их. В первый день в лаборатории она постоянно твердила себе: «Да, это человек, но ты должна это сделать». После пары дней она чувствовала себя как дома.

Кроме того, учась на практическом курсе медицины (том самом курсе, который помогал составлять доктор Питер Ли, владелец антроподермической книги По), Гирма проводила много времени, изучая искусство разговора с тяжелобольными и их семьями. Студенты работали с актером, изображающим умирающего пациента, чтобы попрактиковаться в поддержании эмпатии, рассказывая о вариантах паллиативной помощи и хосписа. Девушка сказала, что этот опыт помог изменить ее предположение о том, что врачи должны избегать смерти – в том числе говорить о ней – любой ценой. «Думаю, что мы говорили о смерти намного больше, чем я ожидала. Особенно в самом начале медицинской карьеры, – говорила Гирма о смерти и обучении справляться с ней, – но считаю, что это делает нас более всесторонне развитыми врачами, которые на самом деле больше сопереживают пациентам». Это была музыка для моих ушей медицинского библиотекаря, позитивно относящегося к смерти.

Смотреть на останки – это совсем не то же самое, что вскрывать их.

Все хотят сочувствия от врачей, но медики не могут прийти к единому мнению о том, что это на самом деле означает. В 2018 году в журнале Academic Medicine клинический психолог Энн Доренвенд попыталась дать рабочее определение этому понятию, сначала указав, что эмпатия – это не сочувствие (врач, выражающий чувства заботы о пациенте) и не способность «поставить себя на место другого», что невозможно, особенно в условиях огромных культурных, классовых и социальных различий, часто существующих между медиками и их подопечными. Некоторые называют «когнитивной эмпатией» то, когда врач пытается думать о чувствах пациентов, фактически не переживая самих эмоций, потому что тогда не может хорошо выполнять свою работу.

«Эмпатия – это сознательное, напряженное умственное усилие, направленное на то, чтобы понять мутное выражение переживания пациента, используя мягкую интерпретацию его истории, – писала Доренвенд. – Использование эмпатии включает соединение чувств и смыслов, которые связаны с опытом пациента, и одновременно идентифицирование, изолирование и сокрытие собственных реакций на этого человека и его опыт». Чуткий врач должен думать, «будто» он живет в мире пациента во время приема или обследования, не упуская из виду тот факт, что его собственные естественные реакции, вероятно, будут сильно отличаться от поведения больного. Медик должен стремиться прояснить «почти выраженный страх» пациента, понять, на какой стадии он находится, даже если врач думает, что он движется в неправильном направлении, и найти время, чтобы подумать и поразмыслить об этом сложном взаимодействии. Некоторые называют особый вид чувства, необходимого в отношениях между врачом и пациентом, клинической эмпатией. В физически и эмоционально напряженной обстановке больницы дождаться от медработника сочувствия достаточно трудно. Но отсутствие эмпатии может нанести непоправимый вред как врачу, так и пациенту.

Когнитивной эмпатией некоторые называют то, когда врач пытается думать о чувствах пациента, при этом не переживая самих эмоций.

Если с больными работает чуткий врач, то они более склонны к позитивному участию в собственном лечении, выполняя все предписания, например прием лекарств. Диабетики, у которых более чуткие доктора, например, успешнее контролируют уровень холестерина и сахара в крови. Открытое общение, которому способствует опытный, чуткий врач, улучшает качество информации, которую пациент предоставляет ему, позволяя лучше диагностировать и лечить болезни. Улучшение коммуникации также уменьшает количество судебных исков о злоупотреблении служебным положением, что является желательным результатом для всех медработников и больниц. Инвестирование в чутких врачей – это не просто идеал, к которому нужно стремиться, но и выгодное вложение для больницы в финансовом и юридическом смыслах.

Золотым стандартом измерения эмпатии клиницистов является шкала эмпатии врачей Джефферсона (JSPE). С момента ее разработки в 2001 году она была переведена на 15 языков, и результаты аналогичны во всем мире. Анкета включает утверждения о подходах к взаимодействию с пациентами, а также об интересе к литературе и искусству, основанные на теориях, которые связывают эти личные увлечения с более глубоким пониманием боли и страданий. Чувство юмора также улучшает отношения между обеими сторонами и рассматривается в JSPE. Я подозреваю, что у доктора Хабиба высокие результаты.

Для студентов тоже есть тестирование JSPE. По результатам у учащихся-медиков, как и студентов моей лабораторной группы по анатомии, в начале обучения обычно нормальный или высокий уровень эмпатии, но этот показатель резко падает на третьем курсе, когда они действительно начинают взаимодействовать с реальными пациентами. Эта тенденция опасна по ряду причин не только потому, что означает, что пациенты взаимодействуют с выгоревшими, апатичными медиками, которых воспринимают как полноценных врачей. Но и потому, что поведение, к которому привыкают учащиеся на ранних стадиях, закрепляется и его может быть трудно изменить в будущем. Почему сочувствие так часто теряется в хаотичной суете больницы?

Я считаю, что ответ кроется в нечеловеческих ожиданиях студентов-медиков и врачей. На раннем этапе карьеры они сообщают о самом низком уровне удовлетворенности выбором профессии, конфликте личной и профессиональной жизни, а также сильном чувстве деперсонализации. Перед лицом стресса и истощения молодым врачам удается справиться с нагрузкой, только если они начнут представлять своих пациентов в качестве объектов. Возможно, именно такое мышление способствовало появлению негуманных врачей прошлого, которые впоследствии создавали книги из человеческой кожи. И хотя злоупотребления деперсонализацией пациентов сегодня выглядят иначе, чем в те времена, когда создавались эти артефакты, пагубное воздействие клинического взгляда на больных сохраняется.