Меган Розенблум – Темные архивы. Загадочная история книг, обернутых в человеческую кожу (страница 39)

Свет потускнел, когда студент играл на гитаре и пел песню собственного сочинения, а другие люди шли по проходам со свечами – по одной на каждого донора – и ставили их на стол впереди. В то время как такого рода церемонии могли быть довольно банальными, все незнакомцы разделяли настоящие и сложные эмоции. Студент по имени Уоррен Ямасита поделился своим стихотворением «Письмо с извинениями». Он начал с того, что выразил свою признательность донорам и сделал забавные замечания, которые вызвали смех в аудитории. Это был такой взрывной хохот, который вы иногда слышите на похоронах, когда люди испытывают облегчение от того, что им позволили минутку посмеяться в этой мрачной ситуации. Затем ситуация приняла неожиданный оборот – читая стихотворение, Уоррен резко запнулся, когда заговорил о диссоциативном процессе, необходимом для проведения вскрытия человеческого трупа. Он хотел бы, чтобы этот донор был последним пациентом, чью человечность он отрицал бы, чтобы выполнить свою работу, но знал, что не может этого обещать. Я была тронута честностью этих студентов, даже если она и заставляла некоторых людей чувствовать себя неловко. В конце концов, мы оказались в очень необычных обстоятельствах. Некоторый уровень дискомфорта казался не только уместным, но и необходимым.

После смерти в США можно отдать свое тело на донорство в медицинские университеты.

Я была рада, что решила прийти и своими глазами увидеть, как современные студенты благодарят доноров за тела. Должна сказать, что они относятся к ним гораздо более уважительно, чем я ожидала, учитывая то, с чем мне пришлось столкнуться в своей практике. Невозможно было представить себе, что кто-то из них мог устраивать драки частями тела или брал сувениры с трупов, как студенты-анатомы в прошлые эпохи, не говоря уже о том, чтобы сделать книгу из куска кожи. Я чувствовала, что, проработав с донорами целый год, многие из этих подающих надежды врачей, вероятно, так же интересовались их жизнью, как и я. Хотя некоторые школы теперь отказываются от анонимных пожертвований, имена доноров медицинского факультета Университета Южной Калифорнии оставались неизвестными, и мы не узнаем, почему эти люди сделали такой необычный выбор. Поскольку я (на момент написания этой книги) все еще жива, то с радостью соглашаюсь рассказать историю о том, как пришла к своему решению.

Ваши органы после смерти могут спасти до восьми жизней.

Главным импульсом, который навел меня на мысль пожертвовать свое тело нашей медицинской школе, был тот факт, что я уже провожу жизнь, обучая студентов-медиков. Казалось уместным, что после смерти я буду делать то же самое. И все же решение оказалось не таким простым. Во-первых, когда я получала водительские права в Калифорнии, то поставила галочку напротив пункта о том, что хочу быть донором органов. Нельзя одновременно пожертвовать органы и тело для научных исследований. Медицинские школы не принимают трупы с отсутствующими частями. Требования к донорству целого тела могут быть очень специфическими, но для того, чтобы стать донором органов, нужно пройти более низкий порог. Вы можете быть довольно молодым, очень старым, умереть травматической смертью, страдать избыточным весом, но органы все еще могут спасти до восьми жизней. Представьте себе спасение восьми человек вместо гниения в земле – вот на какое количество жизней вы положительно повлияли бы в результате подобного поступка. Зная, что список пациентов, нуждающихся в пересадке органов в Соединенных Штатах, вырос до более чем 100 тысяч человек, причем 20 умирают каждый день из-за отсутствия запасных органов, я не чувствовала себя вправе предать свое тело земле после смерти.

В Соединенных Штатах есть система регистрации, но, если член семьи возражает против донорства, ваши органы не смогут забрать. Потенциальные доноры должны поговорить с семьями о своих желаниях и просто надеяться, что, столкнувшись с таким решением, близкие осуществят их планы. Итак, теперь у меня был план А: донорство органов, если они будут полезны, и план Б: пожертвование всего тела медицинской школе. Моя смерть становилась все более сложной, а я даже не начала всю эту волокиту с документами!

Если вы хотите пожертвовать тело медицинской школе, то знайте, что у каждой организации свои требования к телу и они зачастую намного строже, чем правила донорства органов. Например, чтобы вы смогли пожертвовать тело Университету Южной Калифорнии, вы не должны умереть от инфекционной болезни, или травматических повреждений в результате автомобильной аварии, или огнестрельного ранения. Вы должны скончаться в радиусе 80 километров от кампуса, или семья должна заплатить за вашу транспортировку. На момент смерти ваш вес не должен превышать 90 килограммов, так как это затрудняет студентам перемещение и переворачивание трупа, что приходится делать часто. Останки не подходят, если перед смертью вы перенесли операцию, ваше тело подлежало вскрытию или было забальзамировано. У вас не может быть признаков желтухи или разложения, и семья должна уведомить донорскую программу в течение 48 часов после смерти. Учитывая все эти ограничения – как после смерти, так и при жизни, – большинство трупов просто не доходят до медицинской школы.

Я решила попытать удачу и подать заявление в любом случае. Если мои органы окажутся нежизнеспособными и я не подойду на роль донора всего тела, мой план В – старая добрая кремация. Хотя сейчас я склоняюсь к аквамации, более экологичному варианту, который дает те же результаты, что и кремация, но использует воду для обработки останков вместо огня и теперь легален в Калифорнии. Мой прах, или водный прах, или пепел, или как вы это там называете, будет развеян в тайном месте, известном только мне с мужем. План В явно может измениться с течением времени. Есть элементы «зеленого» погребения, которые я также нахожу очень привлекательными, потому что если меня не забальзамируют для обучения студентов, то я бы не хотела, чтобы еще кто-то рисковал собой, делая это. Такие обстоятельства, как смена работы или переезд в другой город, также могут повлиять на мой план смерти. Представьте себе, если бы моя семья ждала до последней минуты, чтобы обсудить эти вопросы, или, что еще хуже, вообще избегала разговора, как это делает большинство американцев. С таким большим количеством вариантов и сильными эмоциями, связанными с этим, совершенно понятно и абсолютно неприемлемо, что мы стали обществом, где люди избегают этой темы. Это напряжение изначально привлекло меня к зарождающемуся движению позитивного восприятия ухода из жизни, а затем к проведению публичных мероприятий под названием «Салоны смерти», где люди могли бы говорить о ней и учиться у экспертов, подводящих к более здоровым и сильным отношениям с нашей тленностью.

К 2017 году благодаря моим книжным исследованиям я узнала намного больше об историческом аспекте взаимоотношений между медицинским образованием и трупами, используемыми при обучении, чем я могла когда-либо ожидать. Я не видела доктора Майкла Сноу лично с тех пор, как три года назад посетила церемонию благодарности донорам, и мне предстояло самой узнать, что чувствовали эти студенты в первый день знакомства с трупами.

Сноу повел меня в свой кабинет, чтобы раздобыть одолженный белый халат – этот могущественный символ медицинской профессии и ее огромной ответственности. Я надела просторное одеяние с вышитым именем доктора Хабиба и положила в карман диктофон и записную книжку. Мы спустились в подвал и прошли через несколько дверей, где мне в лицо ударил всепоглощающий запах формальдегида. Эта комната, полная трупов, не имела ничего общего с уютными помещениями с декором из дерева и латуни XIX века в Музее Мюттера. Это была медицинская лаборатория Университета Южной Калифорнии XXI века с низким потолком, освещенная флуоресцентным светом, где находились все 38 трупов, которые изучались в этом семестре.

В США есть система регистрации для доноров органов, но если после вашей смерти хоть один член семьи будет возражать, то органы не смогут забрать.

Сноу усадил меня, прежде чем пойти к ученикам. Я вернулась в главную комнату для трупов одна, формальдегид обжигал мне ноздри. Рядом с ними столпилось много небольших групп студентов, они устраивали друг другу проверку знаний, и какофония голосов была такой же всеохватывающей, как и запах. Одна студентка подошла ко мне и задала вопрос, и пришлось заверить ее, что, несмотря на белый халат, я хуже всего подхожу на роль того, у кого можно узнать ответ. Я хотела задать там собственные вопросы, и она позволила мне незаметно подойти к ее группе, чтобы понаблюдать, как они готовятся к осмотру грудной полости.

Студенты поочередно брали в руки органы, например сердце или легкое, рассматривали структуры, оставшиеся части органа, сверялись с «Атласом анатомии» Неттера на подставке рядом с трупом и совещались с фальшивым скелетом, ловко перемещаясь между всеми этими учебными инструментами и консультируясь друг с другом. Иногда студент клал «Атлас» на труп, оставляя на бумаге маленькие розовые пятна от внутренностей. Я не могла не думать о докторе Джозефе Лейди, его трактате об анатомии человека и о том, как он проверял факты из своей книги на вскрытом трупе. Студенты с уважением относились к донору и, казалось, чувствовали себя непринужденно рядом с его трупом. Я заметила на их лицах легкую боль, только когда пришло время поднять и перевернуть его. Они взяли легкое, которое лежало у него на груди, и положили его обратно внутрь, затем сердце, потом поместили вырезанную часть ребра сверху, как кусочек головоломки. Медики завернули его в простыню, потом в пластик, а потом вшестером перевернули тело. Я бродила по комнате и то тут, то там видела мочки ушей, но по большей части лица трупов были покрыты некогда белыми простынями, теперь окрашенными красными пятнами крови. Казалось, что у меня глаза вылезают из орбит, и я словно шаталась от угара. На протяжении всего этого времени я молчала – в любой другой ситуации для меня это необычно. Когда-нибудь они, возможно, будут и с моим трупом так обращаться, если я захочу.