Меган Розенблум – Темные архивы. Загадочная история книг, обернутых в человеческую кожу (страница 16)

Во время Великой французской революции практикующих женщин вытеснили и врачи взяли на себя роль акушерок.

Хотя очень заманчиво размышлять о мотивах Хью, я хотела избежать этого, чтобы не начать думать о книгах в переплете из человеческой кожи, как Пол Нидем из библиотеки Принстонского университета. Эта мысль вернула меня в то время, когда я навещала его.

Библиотека Шейдов, комната, спрятанная в здании библиотеки Принстонского университета, была более похожей на то, как я представляла себе коллекцию доктора Хью, чем на типичное академическое собрание редких книг. Со вкусом подобранные персидские ковры и витражи были когда-то в доме коллекционера книг Уильяма Шейда, прежде чем он пожертвовал все это вместе с книжной коллекцией стоимостью 300 миллионов долларов. Это был самый щедрый подарок за всю историю Принстона. В стеклянных книжных шкафах хранится удивительная коллекция, в том числе оригинальный экземпляр Декларации независимости и рукописи Моцарта, Баха и Бетховена, написанные от руки самими композиторами.

Врач Джон Стоктон Хью переплел последнюю книгу писательницы Луизы Бурсье кожей своей умершей пациентки. Многие считают это пренебрежением к женскому полу.

Нидем согласился встретиться со мной, и мы устроились в двух кожаных креслах. Я спросила его, когда он впервые услышал об антроподермических книгах, и он тут же принялся рассуждать.

«Мне не нравится термин „антроподермический“, потому что я думаю, что он преуменьшает сущность таких предметов, – начал Нидем. – Это книги, переплетенные в человеческую кожу, и все остальное пытается эвфемизировать и, следовательно, отклониться от главного факта». Знакомство ученого с практикой переплетения книг в человеческую кожу было связано с творениями доктора Буланда, врача, переплетшего гарвардский экземпляр «Судеб души» в человеческую кожу, который Нидем описал как посмертное изнасилование.

Было много примеров книг, переплетенных в человеческую кожу, которые никак не затрагивали женщин. И я упомянула о своем дискомфорте, вызванном приписыванием сексуального намерения врачу, который создал артефакт, особенно когда никаких конкретных доказательств – например, писем или дневниковых записей, – чтобы подтвердить подобный мотив, не было.

«Конечно, он выбрал женщину», – возразил Нидем. По его мнению, того факта, что Буланд специально назвал пол людей, из кожи которых были сделаны переплеты, было достаточно, чтобы сделать вывод о мотиве. «Я действительно считаю, что это было надругательством над мертвым женским телом». Наши основные разногласия касались именно этого: намеревался ли Хью очернить весь женский пол своим творением или же этот бесчеловечный акт был побочным продуктом его беспечного пренебрежения к женщине как личности? В конце концов мы сошлись на том, что результаты в итоге были одинаковыми, независимо от его теперь непостижимых намерений.

Нидем получил докторскую степень по средневековой истории в Гарварде и провел много часов в Хоутонской библиотеке, где хранится первая книга в переплете из человеческой кожи, подлинность которой была подтверждена. Он был оскорблен тем, что его альма-матер не заинтересовалась предоставлением ему платформы в своем блоге для обсуждения этической ситуации, создавшейся из-за подобного предмета. Библиотека не стала поддерживать спор, который Нидем хотел разжечь. «Я очень недоволен Хоутонской библиотекой», – сказал он.

Нидем считал, что захоронение или кремация экземпляров в переплетах из человеческой кожи не считается уничтожением библиографических редкостей. Поскольку книги до эры массовых изданий всегда подвергались повторному сшиванию, рассуждал он, в них не было ничего ценного. Я утверждала, что необычность материала книги делает ее важной и такие экземпляры необходимо сохранить как свидетельство этой отвратительной практики. Мы не можем вернуться назад во времени и остановить создание антроподермических переплетов, но поскольку они существуют, то могут преподать нам важные уроки – если мы готовы считаться с их темным прошлым и всем, что оно говорит нам о культуре, в которой они были созданы. Мы все время находим новые способы учитывать этот факт. Мое исследование никогда не могло бы осуществиться, если бы вещественные доказательства были уничтожены до того, как был изобрели метод ПМД. Кто знает, что еще мы можем выяснить об этих книгах, если библиотекари вроде нас продолжат заботиться о них.

Я вспомнила случай, который Николсон Бейкер привел в своей книге «Двойной перегиб: библиотеки и нападки на бумагу» (Double Fold: Libraries and the Assault on Paper). Он был огорчен тем, что газеты в библиотечных фондах регулярно плохо микрофишировали[25] или оцифровывали, а оригиналы выбрасывали. Помимо очевидной проблемы, заключавшейся в невозможности повторного сканирования выброшенных оригиналов с помощью улучшенных технологий, когда они были изобретены, Бейкер обнаружил свидетельства некоторых необычных случаев, когда сама бумага была исторически важной. В середине XIX века европейские поставщики тряпичной бумаги не могли угнаться за спросом со стороны постоянно расширяющегося рынка американской газетной индустрии. И по мере роста цен на бумагу такие предприниматели, как геолог доктор Исаак Дек, начали изучать альтернативные виды сырья. Самым любопытным был материал, в который оборачивали египетских мумий и который был украден из древних гробниц. Такую диковинную идею можно было бы отбросить как глупость, которая так и не осуществилась, если бы не заметка в журнале Syracuse Daily Standard от 31 июля 1856 года: «Наша ежедневная газета теперь печатается на бумаге, сделанной из тряпья, привезенного прямо из страны фараонов на берегах Нила». Бейкер обнаружил, что в большинстве мест, где он ожидал найти копии Syracuse Daily Standard, – например, в библиотеке Сиракузского университета или Публичной библиотеке Сиракуз, – выбросили газетную бумагу после того, как в 1972 году газеты записали на микрофиши. Он ездил посмотреть на легендарные издания, напечатанные на ткани, в которую оборачивали мумий, в историческую ассоциацию, которая спасла их от попадания на свалку. Ученый сообщил, что «страницы выпуска Daily Standard, напечатанные на таком материале, шуршат, когда их переворачиваешь». Не смогут ли новые или будущие научные методы – или биокодикологи и историки, интересующиеся материальной культурой, если уж на то пошло, – узнать больше об этой эзотерической практике и культуре, в которой она возникла? Разве не в наши обязанности как библиотекарей, спросила я Нидема, входит сохранение этих предметов любыми способами, для того чтобы другие исследователи смогли их изучить?

«Я согласен, что библиотекари несут ответственность за сохранение предметов старины», – сказал Нидем. Но «библиотеки постоянно нарушают это правило ужасным образом, поэтому трудно настаивать на нем, если вы применяете его только в случае одного переплета в Гарварде, когда уничтожили или выбросили десятки тысяч предметов, также представляющих исторический интерес, – возразил он. – Здесь речь идет не о том, чтобы уничтожить весь объект. Проблема не в самой книге, а в обложке».

Не все библиотекари считают, что книги из человеческой кожи представляют собой ценность.

Как два библиотекаря мы могли бы прийти к согласию трудностей проблем, с которыми сталкиваемся, когда решаем, с нашей ограниченной точки зрения, что библиотеки должны хранить, а что – выбрасывать. Все подобные организации сталкиваются с недостатками денег и места для хранения и с тем, как соотнести эти вполне реальные проблемы с потенциальными потребностями будущих исследователей.

Пол Нидем показался мне эрудированным и интересным человеком. Когда беседа подошла к концу, он заметил, что мой взгляд скользнул к столу, на котором была выставлена книга с очень богатым тиснением в комплекте с медными шишечками, которые используются для поддержки томов, оставленных открытыми в течение длительного времени. Он улыбнулся и сказал: «Хотите взглянуть на моего Гутенберга?»

Во время своих путешествий я видела, может быть, дюжину этих самых ранних печатных Библий, одно из самых почитаемых произведений во всем мире редких книг – но всегда под стеклом. Некоторые из них напечатаны на тряпичной бумаге, иные – на пергаменте. Одни просты, а другие искусно иллюстрированы. Все они по-своему особенные. Я старалась не разрыдаться, поглаживая 500-летнюю кожу на внешней стороне книги, и каждый раз радовалась, когда одно из ее цветных украшений раскрывалось при переворачивании страницы. Этот момент был подарком одного страстно любящего свою работу библиотекаря другому, и я запомню его навсегда.

За несколько месяцев до этого я была в Лондоне, разыскивая книгу Буланда, которую Нидем нашел еще более отвратительной, чем «Судьбы души» в Гарварде. История другого тома привела меня к его прежней владелице, Аннабель Геддес, которая не хотела, чтобы на ее книжной полке или в исследовательском институте стояла антроподермическая книга. Она желала, чтобы реликвия была звездой другого шоу – Лондонской темницы[26]. Геддес уже не было в живых, и она не могла ответить, что ей двигало, поэтому я захотела посетить музей, чтобы понять, что было у нее на уме. Я знала, что идеальным компаньоном будет историк медицины Линдси Фицхаррис.