Мег Вулицер – Исключительные (страница 86)

— Да.

Роберт взял Джону за руку. Его ладонь все еще была холодной после стакана, и едва ли это ледяное прикосновение могло кого-то поддержать. Джона хорошо запомнил последний отпечаток пальцев мужчины, который на тот момент уже покинул его и думал о ком-то другом. О грядущей ночи и о том, что последует за ней. Что он, наконец, сможет жить и чувствовать себя любимым. Что теперь он, наконец, свободен.

— Время, что мы провели вместе, было замечательным, — сказал ему напоследок Роберт. — Мы не были одиноки. Но теперь, похоже, пора последовать за ветром, так сказать, и узнать, куда он нас приведет.

Той ночью улицы нижнего Манхэттена напоминали аэродинамическую трубу. Галстук хлопал Джону по плечу. Он глубоко засунул руки в карманы пальто, машинально отмечая старую, загрубевшую ткань карманов, покрытые пылью монетки и давно отпевшие свое жетончики для метро с вырезанной на них пентаграммой. Джона пока не мог вернуться домой. Вместо этого он внезапно обнаружил, что стоит на пороге доме Эш и Итана, неподалеку от Чарлз-стрит. Понял, что звонит в звонок, отдающийся эхом в глубине дома. Камера системы безопасности пикнула, опустилась и уставилась на Джону, а затем из динамика донесся женский голос с ямайским акцентом:

— Да, кто это?

Это была Роза, их няня.

— Привет, Роза, — сказал он таким беспечным голосом, на какой только был способен. — Эш и Итан дома? Это Джона Бэй.

— Ой, подождите, пожалуйста, я включу… да, я вижу вас. Простите, Джона, но их нет. Они улетели на ранчо в Колорадо. Но завтра уже вернутся. У Итана назначено несколько встреч. Я могу вам чем-то помочь?

— Нет, — сказал он. — Все хорошо. Просто передайте им, пожалуйста, что я заходил.

— Подождите минутку, ладно?

— Ладно, — отозвался Джона. Он остался на крыльце, не вполне понимая, зачем его попросили подождать. А затем Роза открыла тяжелую дверь и пригласила его войти внутрь. В прихожей, залитой бледным светом неясного происхождения, няня вручила Джоне беспроводной телефон и проводила его в гостиную, в которой он еще ни разу не был. Там, все еще немного пьяный и охваченный горем, он опустился на сиреневый вельветовый диван под большой и вычурной картиной, на которой было изображено мороженное.

— Меня бросил Роберт, — сказал он Эш в трубку, и в его голосе дрогнуло подавленное рыдание.

— Он тебя бросил? — переспросила она. — Ты уверен? Может, вы просто поссорились?

— Мы не ссорились. Он нашел другого.

— Джона… я в шоке.

— Это «полный набор». Как выяснилось, я вел себя отчужденно.

— Но это не так! — возмутилась Эш. — Ты — самый любящий человек! Я не понимаю, что на него нашло!

Но, конечно же, она понимала, просто старалась быть вежливой.

— Когда я вернусь домой, буду целиком и полностью в твоем распоряжении, — сказала она. — Только, пожалуйста, не уходи никуда на ночь, останься у нас, хорошо? Роза и Эммануэль тебя устроят. Прости, что нас сейчас нет рядом, но вся команда «Зимней сказки» здесь, и у нас репетиции, и Итан тоже должен присутствовать. Утром позавтракаешь с Мо и Ларкин? Позавтракаешь? Можешь присмотреть за ними немного? Я терпеть не могу расставаться с Мо. Он плохо переносит перемены.

Джона переночевал в комнате для гостей на втором этаже. Она показалась ему такой же великолепной, как спальня Линкольна в Белом доме. Он смутно припоминал, что его мама снимала эту комнату на свой «Полароид» еще в то время, когда Джимми Картер был президентом (а еще он вспомнил, что Розалинн Картер очень любила песню «The Wind Will Carry Us Home»[23] и плакала каждый раз, когда Сюзанна ее пела). Утром, когда он спал в залитой солнцем постели, кто-то постучал в дверь. Он проснулся и сел.

— Войдите.

Дети Эш и Итана заглянули в комнату. Джону поразило, как сильно они изменились с тех пор, как он видел их несколько месяцев назад. Ларкин была красивой, спокойной девочкой на пороге юности. Мо, бедное дитя, он был таким неуверенным в себе, и, казалось, даже стоял как-то неправильно. Он как будто все время пребывал в некоем замешательстве. И смотрел на Джону испытующим взглядом.

— Эй, ребята! — сказал Джона, усаживаясь поудобнее, и неожиданно почувствовал себя неловко. Он никогда не любил спать в одежде, но его прикрывало одеяло, и голым он был только до пояса — если не считать кожаной веревочки на шее, которую он носил, не снимая, с самого детства. Его волосы были все еще довольно длинными, но уже начали седеть, и он побоялся, что покажется детям зловещим и в то же время манерным цыганом. Джона всегда чувствовал, что с ним что-то не так, и неважно, как много мужчин или женщин «прохаживались» насчет его лица, вытянутого тела, того, какой дизайн он разрабатывал для робототехники на работе, или его «кротости» — слово, которое раздражающе часто используют, чтобы описать какого-нибудь скромного аутсайдера.

— Мама и папа сказали, что ты приехал, Джона, — сказала Ларкин. — Сказали, что ты с нами позавтракаешь. Мама сказала, что Эммануэль сделала вафли, ради которых и умереть не жалко.

— Я не хочу умирать, — протянул Мо, скривив рот. — И ты знаешь об этом!

— Я шучу, Мо, — сказала Ларкин, положив руку ему на плечо. — Помнишь, что такое шутка? — и добавила, глядя на Джону поверх головы Мо: — Он все на свете воспринимает буквально. Ох уж эти аутисты.

Джона оделся и пошел на звук детских голосов в прекрасно оборудованную детскую, этажом выше. Ларкин стояла у мольберта и рисовала довольно искусный пейзаж, очень похожий на ранчо в Колорадо. Мо лежал на ковре на животе, как маленький. Вокруг него было столько «Лего», что казалось, в Лего-вулкане случился взрыв и это — его рассыпавшаяся на куски, окаменевшая цветная лава. Джона в благоговении замер на пороге и просто наблюдал за ним. Когда-то очень давно он тоже любил «Лего», и то, что можно сотворить из его маленьких кусочков. В каком-то смысле именно «Лего» подтолкнул его идти учиться в Массачусетский технологический институт, и даже теперь он работал в «Гейдж Системс», потому что с раннего детства его интересовало, что соединяется, а что — нет.

— Что ты хочешь построить?

— Мусорный коготь, — буркнул мальчик, не поднимая головы.

— А как он работает? — спросил Джона, присел рядом с ним на пол и позволил Мо Фигмену продемонстрировать ему свое изобретение. И сразу же увидел, что мальчик глубоко понимает и чувствует механику. Джона спросил его о том, как функционирует мусорный коготь, а потом задал ему ряд вопросов, связанных с его использованием, формой, функциями, выносливостью и даже эстетикой. Мо поразил его своими знаниями, хотя, даже об этом он говорил очень угрюмо. Он любил «Лего», но вел он себя не как ребенок, а как маленький работяга, вроде тех, которые так вдохновили Итана на мультик и стали для него в итоге головной болью.

Позже, за столом во время завтрака, Джона почувствовала себя третьим ребенком Фигменов, а не мужчиной, которому восемь часов назад разбил сердце другой мужчина. Он сидел с детьми на солнечной кухне и любовался садом. Его каменная стена была так плотно увита виноградом, что выглядела, как изнанка гобелена. Ему до боли хотелось жить здесь, и чтобы у него были такие родители, как Эш и Итан, а не такие, как его мать, которая даже пальцем не пошевелила бы, чтобы уберечь его от унижения и боли. Сюзанна Бэй по-прежнему жила на ферме в Вермонте со своим мужем. Она играла на гитаре, исправно молилась, и все члены местной церковной унии просто души в ней не чаяли. Она часто заверяла Джону в том, что ей очень нравится эта жизнь и что она ни капли не жалеет, что променяла большой мир на этот, маленький. Ее почитали за талант — про себя Джона никогда не мог такого сказать.

— С тобой все в порядке? — неожиданно повернулась к нему Ларкин. Джона так удивился, что не сразу нашелся, что ответить.

— А что может быть не в порядке? — встрял Мо. — Он выглядит как прежде. Все как было, Ларкин.

— И снова ты все понимаешь слишком буквально, — сказала Ларкин. — Мо, помнишь, о чем мы говорили?

— Я не воспринимал ничего буквально!

— Со мной все хорошо, — улыбнулся Джона. — Но, если ты что-то заметила… пожалуй, мне немного грустно, вот и все.

— Грустно? Почему это? — нетерпеливо выпалил Мо. — Ты виделся с Робертом? Японцем — я зову его так.

— О, правда? Ох, что ж, он… больше не хочет быть моим спутником. И мне из-за этого довольно тяжело. Он сказал мне об этом прошлой ночью, так я и оказался здесь.

Разговор принимал странный оборот — почему он вообще обсуждает свои любовные дела и разрыв с двумя детьми? И все же в его словах проскальзывала некая фальшь — ведь на самом деле он сам никогда не был чьим-то спутником.

Ларкин устремила на брата особый, пристальный взгляд, который наверняка устремляла на него довольно часто.

— Мо, — сказала она. — Ты слышал, что сказал Джона? О том, что ему грустно?

— Да, слышал.

— Значит, что нужно ему ответить?

Мо в отчаянии заскользил взглядом по кухне, пытаясь вспомнить нужное слово, точно ученик, который пытается отыскать правильный ответ на стенах в классе.

— Я не знаю, — сказал он, опустив голову.

— Все в порядке, правда, — сказал Джона, сжав плечо мальчика — оно было деревянным, как спинка стула.

— Нет, знаешь, — мягко сказала Ларкин. Брат уставился на нее в ожидании, когда же до него, наконец, дойдет, и внезапно вспомнил.