Мег Вулицер – Исключительные (страница 85)
— Мы только что пережили теракт и пытаемся держаться вместе. И вот ты спрашиваешь меня о Гудмене и Кэти? Именно сейчас?
Она попыталась увильнуть от его вопроса, но получилось не очень правдоподобно.
— Извини, — удивленно пробормотал Джона. — Ты никогда не думала об этом?
Жюль выдержала красноречивую паузу.
— Да, — наконец, сказала она. — Думала.
— Если бы в восемьдесят шестом году, после того, как мне поставили диагноз, кто-нибудь сказал, что в две тысячи втором я буду все еще жив, я бы спросил: что вы курили? — сказал Роберт Такахаси, стоя в окружении темного золота банкетной комнаты. Его слова встретили вежливым смехом и несколько зловещим жидким покашливанием, затерявшимся между столами.
— И опять-таки, если бы кто-то сказал мне, что в небоскребы, стоящие посреди Нью-Йорка, врежутся угнанные самолеты, я бы спросил то же самое.
Ранее тем же вечером, когда Роберт репетировал эту речь в лофте Джоны, тот сказал ему, что тема терроризма уже не так актуальна и попахивает стереотипами. Но Роберт настоял, что об этом нужно сказать.
— Теперь, спустя шестнадцать лет после того, как я узнал о своем диагнозе, понял, что благодаря ингибиторам протеазы и внимательному подходу, ВИЧ уже давно перестал быть смертельным приговором, — продолжал Роберт. — Я благодарен фонду правовой опеки «Лямбда» за то, что они подыскали мне отличную работу, где я и работал все эти годы — на удивление вполне живой. Это было ужасное, страшное для меня время, но теперь наступила новая эра, хотя я думаю, мы и ее можем назвать очень тревожной.
Я тоже чувствую эту тревогу. Но не только ее. Кроме нее меня переполняет надежда. И жизнь. Последнее — особенно.
После были аплодисменты, кофе и горы желатинового десерта с тремя ягодами. Никто не любил эти десерты, и есть особо не стал — просто вяло поковырял. Следующую речь произнес французский ретровиролог. Последней выступала миниатюрная монахиня-активистка. Она тянулась к слишком высоко поднятому микрофону и потрясала кулачком. Джона и Роберт, облаченные в дорогие черные костюмы, которые в прошлом часто служили им похоронными, сидели во главе стола. Все займы и кредиты «Доминики», сделанные на рубеже двадцатого века, окупились — ее высокие потолки и обшитые деревом стены прекрасно позволяли устраивать благотворительные вечера, вроде этого. Близился конец февраля, все зимние развлечения в городе свернули, потому что ни у кого уже не был ни сил, ни желания всем этим заниматься. Но организатор мероприятия сказал, что раз уж мы не сдались СПИДу, значит, не сдадимся и террористам.
Логика не вполне просматривалась, но прошло уже достаточно времени, чтобы всеобщий страх немного улегся. Чувство постоянного ожидания, что очередное здание обрушится на землю, или что на Таймс-сквер упадет бомба, сменился дерзостью и непокорностью. Эти же чувства царили и на сегодняшнем вечере. Пожилые мужчины танцевали вместе — прямо как парни из восьмидесятых, которые собирались в «Лаймлайт», «Криско-Диско», или под куполом «Сейнт», похожим на звездное небо[21]. Со временем этих юношей стало намного меньше, но многие из них все еще держались за жизнь, а некоторые даже присутствовали на этом вечере, облаченные в строгие деловые костюмы.
В конце концов, Роберт Такахаси не умирал. По крайней мере, он так не думал. Он смог дожить до того момента, когда ингибиторы протеазы заменил зидовудин[22], и внезапно, к своему огромному удивлению, узнал, что с этой болезнью можно прожить очень долго. Никто из них не думал, что застанет нечто подобное. Они были уверены, что смерть будет только множиться и накапливаться, и это никогда не кончится. И все же даже теперь эта болезнь по-прежнему очень часто приводила к летальному исходу. Люди вели себя беспечно и неразумно, и были совершенно беззащитны перед ней. На других континентах эти лекарства все еще были недоступны. Мир умирал, и СПИД был тому виной, но надежда все еще оставалась. Смерть часто удавалось отбросить назад. Рейган давно сошел со сцены, и теперь был всего лишь растерянным стариком, который уже и не помнил, как поступал в то тяжелое время. Или, быть может, он помнил отдельные яркие моменты:
Роберт строго следил за графиком лекарств, и они неплохо его поддерживали. Сегодня вечером, после того как получил награду Юджина Шарфстайна за активную политическую деятельность в юриспруденции, он остался в сияющем баре «Доминики», когда церемония и ужин подошли к концу. Вокруг шаталось немало парней, но юное поколение едва ли замечало Роберта и Джону. Для них они были стильными, но уже немолодыми мужчинами «за сорок», хотя это было и не так. Они были из другого поколения. Они оба много выпили. Вообще-то Роберт не должен был этого делать, но сегодня был особый случай. И он уже был крепко пьян, когда подтянул Джону к себе за ледово-синий галстук и сказал:
— Как же тебе идет этот костюм. Всегда тебе об этом говорю.
— Спасибо.
— Каждый день одевайся так на работу. Заключишь все свои сделки. Потому что все захотят тебя отым…
— На моей работе не принято так одеваться.
— Не знал. Ты же никогда ничего не рассказываешь о своей работе.
— Ты не спрашиваешь.
За все те годы, которые они провели вместе, Роберт всего однажды побывал в «Гейдж Системс» — в то время, когда эта робокомпания еще находилась в прежнем офисе. Роберт никогда не видел переполненную солнцем кабинку Джоны, где стоял его рабочий стол и висела пробковая доска, на которую Джона приколол их общее с Робертом фото, иллюстрацию самой большой в мире скульптуры из «Лего» и фотографию своей мамы с Питером, Полом и Мэри. Они пели на речной барже — казалось, это было миллион лет назад. Но, справедливости ради, думал Джона, он тоже всего раз был в офисе Роберта. Они — такие, какие есть. По вечерам каждый из них всегда занимался своим делом. Даже когда на Роберте из одежды были одни только боксеры, и он валялся в постели — все равно утыкался в свой «БлэкБерри» и без конца слал кому-то сообщения, а Джона работал над очередным дизайном за столом. А примерно три или четыре дня в неделю Роберт ночевал в своей квартире на Спринг-стрит.
— Что ж… ты и правда выглядишь неплохо, — сказал Роберт, опираясь на стойку, а затем наклонился и быстро поцеловал Джону. Тот слабо ответил на поцелуй. Роберт уловил явный привкус виски. Джона Бэй и в лучшие времена с трудом выражал свои эмоции. Роберт выпустил его галстук и откинулся на спинку стула. Выражение его лица говорило само за себя:
— Джона, нам нужно поговорить.
— Хорошо.
— Помнится, в самом начале мы заключили с тобой сделку.
Джона почувствовал, как напряглись его руки и икры.
— Не уверен, что понимаю, о чем ты, — осторожно сказал он.
— Ты не сможешь возиться со мной вечно. Все хорошо. Потому что, серьезно, я не смогу отплатить тебе тем же. Когда мне поставили этот
— Но?
— Но теперь, как мне кажется, все по-другому, — Роберту было очень не по себе, но он заставил себя продолжать. — Я совсем не обязательно умру от СПИДа. И, честно говоря, Джона, я давно думаю о том, что хотел бы чего-то более полноценного.
— Полноценного? Что, черт возьми, это значит?
— Ты же понимаешь. Полный набор. Любовь. Секс. Все девять ярдов. Хочу кого-нибудь, кто целиком и полностью посвятит себя мне — и физически, и душевно.
— И где же ты собираешься искать этот «полный набор»?
Роберт опустил взгляд в свой стакан — именно так люди делают во время разрыва, а это, как ни страшно и ни странно, превращалось именно в него.
— Я уже нашел, — сказал он наконец.
— Нашел, — с болью повторил Джона.
— Да, — Роберт поднял взгляд и посмотрел ему прямо в глаза. — Мы встретились на собрании директоров три месяца назад. Он участвует в исследовании в Колумбии. Он — позитивный.
— Позитивный? — машинально отозвался Джона.
— ВИЧ-позитивный. Как я. Мы разговорились.
И… влюбились, Джона. Этого не должно было случиться, я понимаю. Но мы оба сразу почувствовали себя такими… свободными. Это было потрясающе. Не уверен, что наши с тобой отношения можно было назвать таковыми. Мы были несвободными. Мы оба.
— О, так ты хотел свободы? Искал свой Святой Грааль? И чем же он оказался в итоге? Возможностью трахаться без резинки?
— Дело не только в этом, — сказал Роберт. — Он знает, каково жить с этим.
— А я? Я не знаю?! Мы столько лет прожили вместе!
— Не вместе. Ты никогда не предлагал мне по-настоящему перебраться к тебе. Слушай, я получил награду Юджина Шарфстайна. Думаю, я заслужил немного честности. Ты всегда отгораживался от меня, Джона. Ты, а не я.
От того, что он постоянно повторял его имя, было только хуже. Словно это Роберт был милым, но далеким от всего этого человеком, и разговаривал с обреченным. В то время, как именно он был борцом, а Джона застрял между болезнью и здравием, и превратил это пространство в безвыходное чистилище.
— Хорошо, — сказал он наконец и попытался взять себя в руки. — Так чего именно ты хочешь? Прямо сейчас?
— Думаю, я просто хочу уйти, — сказал Роберт.
— Уйти? Что значит «уйти»? К нему? К этому «полному набору»?
Он хотел, чтобы это прозвучало иронично, но сейчас сарказм и ирония казались ему какими-то незрелыми и глупыми.