Майя Устюжанина – C любовью, Шерил (страница 7)

Не зная, что еще сказать, хозяйка фермы растерянно кивнула ему. А затем развернулась и, подхватив юбки, раскрасневшаяся, встревоженная, быстрым шагом направилась назад, к «молочному домику». Грязь из-под ее ботинок разлеталась клочьями.

Чужестранец отвернулся. Он снова прижался грудью к деревянное высокой ограде, сложил на ней руки. Его пронзительный тяжелый взгляд был устремлен вдаль, точно стрела, летящая над продавленным грязным скотным двором, сквозь прозрачную тонкую рощу, над коричневыми крышами дальних деревенских крыш. Он смотрел так далеко, как не умел смотреть никто из живших здесь людей.

Глава 3

Пушистая белая изморозь окутала старый дом, сад, рощу, землю. Она, точно плющ, приросла к каменным и деревянным частям дома, холодными цветами распустилась на старых яблонях и на уснувших травах. Это была еще не зима, но ее первый предвестник. Земля была схвачена слабым морозом, но еще поверхностно, игриво, как будто в шутку. Воздух был кристально-чистым и в коротких солнечных лучах сверкали, опадая, небесные блестки.

В маленькой каменной церкви с высоким и тонким шпилем, что стояла у крутого длинного холма, было полным-полно народу. В преддверии близящегося великого праздника, на проповедь явились не только жители деревни, но и большие семьи живущих в отдалении фермеров. Церковный дворик, дорога, а также небольшой лужок за низкой церковной оградой, были заполнены телегами и повозками. Кроме того, многие прихожане явились на службу пешком. От такого скопления людей внутри было душно, тесно и шумно. Визгливо всхлипывали маленькие дети, отдающиеся от высокого свода низкие голоса взрослых, гудели и умножались. Повсюду были видны гладкие, причесанные мужские макушки, нарядные воротнички, разноцветные женские шляпки, капоры и платки.

Войдя в церковь, Шерил увидела, что ее семейная лавка занята. Она не стала искать другого места, а остановилась недалеко от входа и скромно пряча руки в рукава пальто, осталась ожидать начала проповеди. От распахнутой двери тянуло сквозняком. Холодный дневной свет падал на кафедру и на остроносое, сухое, птичье лицо маленького старого священника.

Проповедь началась. Отец Николас начал с доброжелательного и даже душевного приветствия, но, по своему обычаю, быстро скатился к карам небесным. Это было ожидаемо. В преддверии Рождества он был очень строг, проповедовал сдержанность и умеренность в питье и пище, словах и деяниях.

Шерил слушала проповедь невнимательно. Рассматривая узкое витражное окно, расположенное справа от кафедры, она вспоминала как много лет назад посещала эту церковь вместе со своими матерью и отцом. Тогда они еще не имели никакой коляски и приходили пешком. Чинно и не спеша, нарядные, подготовленные, в прекрасном расположении духа. И каждый раз, завидев красный церковный шпиль, Шерил втискивалась между родителями, брала их обоих за руки и изо всех сил изображала из себя воспитанную девицу. Двадцать лет назад пастор в этой церквушке был другим. Шерил помнила, что он был особенно внимателен и требователен к детям. Так, как будто это были вовсе не дети, а коротконогие взрослые с дурными характерами.

Находясь в церкви, она перечисляла про себя имена родных и читала молитву. После окончания службы началась веселая суета. Шерил Коутс пыталась избежать столпотворения, но ее задержали короткой беседой один, а потом и другой раз. Разговаривать ей, как обычно, ни с кем не хотелось, и она всем своим видом давала понять, что очень спешит.

Выходя за церковную ограду, она ощутила легкий толчок в бок. Ее задела идущая следом Нетти Холлис. Моложавое, свежее лицо Нетти, обрамленное бело-розовым капором, делало ее похожей на чрезмерно крупную девочку. Нетти была ровесницей Шерил и женой мелкого фермера, живущего в деревне. Каждый раз, видя в церкви Нетти и трех ее маленьких дочерей, Шерил вспоминала, как летом в их дом неожиданно нагрянуло семейство Холлис. В старой, покрытой ковром повозке, приехали мать и отец, а также их младший сын. Шерил была встревожена и озадачена этим визитом. В те дни она разрывалась между умирающим отцом и фермой, на которой катастрофически не хватало рабочих рук. Это были самые тяжелые, самые мрачные дни в ее жизни.

Проводив Холлисов в гостиную, Шерил вернулась в спальню родителей и помогла отцу одеться. Джеймс кое-как спустился по лестнице. Сам, чего давно не бывало. На это ушли его последние силы. Он был очень плох, бледен и едва мог сидеть прямо, не заваливаясь. Но спину он держал ровно. Шерил помнила, как при виде него, такого молодого, поверженного, умирающего, у нее заходилось от боли сердце. Поднос с чайным сервизом в ее руках так и трясся.

– Вам нужна моя дочь? Вот для этого юноши? – Джеймс Коутс пристально взглянул на краснеющего, испуганного деревенского мальчишку. – Он ведь у вас младший? И из наследства ему не достанется ничего?

– Он сообразительный и сильный. Ваша дочь будет жить в достатке. А он сумеет сохранить вашу ферму. – сказал ему Холлис – старший.

– Сохранить нашу ферму? Вот, посмотрите на нее. – Джеймс указал кивком головы на свою дочь. -Она умна, молода и сильна. Она сама со всем управится! И замуж она выйдет тогда, когда сама этого захочет. Моя дочь не принадлежит этой ферме. Ферма, дом и эта земля – принадлежат ей! И никто из чужих не будет хозяйничать здесь до тех пор, пока фамилия Коутс жива.

В кухонное окно Шерил видела, как сидя в отъезжающей повозке, мать семейства Холлис плюнула на их порог. После этого, будущая хозяйка фермы велела работникам нарастить на металлической калитке еще одну секцию, так, чтобы протиснуться через ворота могла одна лишь ее легкая и маленькая коляска.

История эта до сих пор не забылась. Младший Холлис так и не разбогател, но женился все же удачно. И Нетти, каждый раз гордо проходила мимо Шерил, неся перед собой свою объемную грудь. Ее дочери семенили следом, похожие на бело-розовый ручеек. Шерил засмотрелась на чужих детей, и нарядная толпа окружила ее. И теперь, выбираясь на дорогу, она вынужденно отвечала на приветствия, кивала старым знакомым. Люди таращились на нее, женщины шептались. Шерил Коутс знали многие, многие считали ее гордячкой и чудачкой, многие ходили в ее деревенскую лавку. Но она дружбы ни с кем не водила. Кроме того, последние события еще больше отвратили людей от странной фермерши. Уокер осторожно сообщил ей на днях, что лавка пустует. Прознав про рогатого человека на ферме Коутс, многие стали опасаться покупать у нее молоко и сыр.

Идти по дороге было неудобно. Схваченная утренним морозом грязь оттаяла, и земля стала скользкой. Мимо то и дело проезжали коляски, скромные и модные, хорошо смазанные, а то скрипящие и старые. Тарахтели облегченные, крытые соломой деревенские телеги. Люди, напевая и громко переговариваясь, возвращались домой. На задках, болтая ногами, теснились детишки.

Ее больше никто не остановил и не задержал. Не затронул скучной пустой беседой и не предложил подвезти. Шерил была довольна. Последние повозки обогнали ее и теперь она спокойно шла своей дорогой. В ногах ее как будто находились сжатые пружины, идти было легко и весело. Дышалось свободно. Наконец-то стало тихо. Холмистый горизонт вдалеке затянуло розоватым маревом. Деревенская узкая улица была красива. Плавно уходящая вниз, с аккуратными каменными домиками, черными коваными калитками, крохотными палисадниками, в которых одиноко торчала на грядках несобранная капуста. Каменные стены, покрытые изрядно потрепанными, желто-красными одеяниями из дикого винограда, красные и рыжие крыши с дымящимися кирпичными трубами. И все это было украшено тающим, осыпающимся инеем.

Наконец, деревенская улица закончилась. И теперь впереди была только живописная, огибающая невысокий холм дорога, а затем пологий спуск вниз, мимо рощи, а дальше – долгий путь через порыжелые сонные луга.

На спуске ее догнал всадник. Шерил, слыша звук приближающейся лошади, сошла с дороги в сторону, желая пропустить попутчика, но всадник остановился. Он спешился подле нее. Кобыла Марека, дергая натянутыми поводьями, переступала с ноги на ногу, косила на девушку крупным голубым глазом.

Шерил сбавила шаг. Джейсон широко улыбался.

– Шерил! Доброе утро! Не ожидал тебя здесь встретить.

– И почему же? Разве таких, как я, уже не пускают на церковную службу?

Он рассмеялся. Глаза его так и блестели, искрились. Гладкие светлые щеки раскраснелись.

– Джейсон, как твоя матушка? Надеюсь, она в здравии?

– Слава Богу, ей стало получше. Матушка просит прощения за те слова. Она бывает резка, но это все из-за болей, ты же знаешь. Она уже почти не выходит, и очень сожалеет, что ты больше не навещаешь ее. Она очень тоскует в одиночестве. Нам так хотелось бы видеть тебя дома. Знаешь, та комната, где ты гостила, все так же ждет тебя. С тех пор там никто ни разу не ночевал.

– Ваша комната очень светлая, – сказала Шерил. – Боюсь, моя темная душа будет биться в ней, как птица в клетке.

Джейсон перестал улыбаться и дернул поводья, приноравливаясь к ее все ускоряющемуся шагу.

– Шерил, почему ты так говоришь? Неужели ты до сих пор обижена на нее за те слова? Я не могу в это поверить.

Она промолчала.

– Я понимаю… Ну что за компания в такой прекрасный морозный воскресный день? Старуха и скучный сосед, который не видит в своей жизни ничего, кроме стада овец. Да, я нигде не бывал, почти не читаю книг. Со мной, наверное, не так уж и весело. Но ведь ты могла бы зайти к нам совсем ненадолго. Хотя бы выпить чаю. Ведь до дома тебе еще так далеко. И почему ты никогда не берешь коляску?