Майя Устюжанина – C любовью, Шерил (страница 19)

– Пироги уже в печи, мисс Шерил, – ответила Элисон.

– Так быстро? Тогда нам нужно поскорее доесть наш второй завтрак! Алисия, девочка, не отставай!

Чуть позже, оставив служащих внизу, накрывать стол для работников, хозяйка фермы не спеша поднялась на второй этаж. Шаги ее были такими легкими, что казалось, будто по старым деревянным ступеням шагает не человек, а котенок. Поднявшись наверх, прижимая к груди привезенные из дома книги, Шерил свободной рукой обхватила привычные изгибы холодной и большой металлической дверной ручки. Замерла на секунду, задумавшись, смотря в никуда, покусывая губы и едва заметно качая головой в такт сложному внутреннему диалогу.

Кабинет был светел. Даже несмотря на то, что высокое полуденное солнце было скрыто за слоем толстых зимних облаков, его холодный свет отражался от лежащего повсюду белого свежего снега и щедро вливался в широкое окно. Свет падал на письменный стол туманными, белесыми, как жидкое молоко, линиями. Шерил показалось странным, что письменный стол выглядит так, будто работавший за ним человек только что куда-то ненадолго вышел. Беспорядок на нем был для нее непривычен, ведь ни отец, ни Уокер, ни она сама, такого никогда не допускали.

На столе находились привычные вещи: толстая книга учета, квитанции и мятые чеки, разглаженные и сложенные стопкой, толстая свеча и масляный светильник, а также ровная стопка чистой бумаги на самом краю, рядом с письменными принадлежностями. Беспорядок создавали разбросанные, точно разнесенные сквозняком, листы бумаги. Они были исписаны сверху донизу красивым, витиеватым почерком. Округлые, крупные буквы шли четким строем, все по одной линии, все на одной высоте. Шерил машинально опустила книги на край стола, а затем аккуратно взяла один из этих листков.

"Я потерял счет дням. Иногда боль заставляет меня падать на пол, все лицо у меня из-за этого разбито и покрыто коркой из засохшей крови. Своим видом я пугаю наших мальчиков. Кроме того, у меня очень сильно звенит в ушах, мне постоянно кажется, что сквозь этот звон я слышу чей-то крик. Я будто отравлен. Трюм (это так называется на их языке), тесная коробка из дерева, в ней нет воздуха. Мы все смотрим в темноту, сидим у стены и тихо стучим.

Я понял, что это за крики. Это матросы издеваются над нашими женщинами. Чуть позже мы узнаем, что некоторые маленькие дети, которые были при них, умерли. Времени больше нет, и я сообщаю мужчинам свой план. Он довольно прост. Мы передаем его методом стуков – дальше и дальше, по трюмам. Превратиться в мёртвых – легко. Мертвый груз не будет иметь никакой ценности.

Корабельный врач будит меня, поливает холодной водой мою голову. Сейчас он выступает в роли переводчика. Он должен доставить нас на их землю живыми – это все, что он пытается мне сказать. Я долго смотрю ему в лицо и в тусклом свете вижу перед собой всего лишь маленького и печального, некрасивого человека. Для меня они все на одно лицо. Они все похожи на уродливых больших рыжих обезьян. Хотя именно этот человек не выглядит безжалостным негодяем. Ну и для чего же он сам отправился в этот путь? Ради приобретения богатства или из-за своего больного любопытства? Мне интересно, о чем он думает. Я делаю попытку приподняться ему навстречу, но у меня не хватает на это сил. Темнеет в глазах. После этого я начинаю думать, что в нашем трюме я умру первым. Доктор тоже думает об этом. Он сердится и кричит, а затем хватает мою руку, кладет на свое плечо и рывком сдергивает меня с постели. Мы медленно поднимаемся на палубу.

Я чувствую свежий морской ветер. Глаза болят от ослепительно теплого света. Я смотрю вверх и вижу серые паруса. Они прямо надо мной, близко, как облака в горах. Их много, они огромные и уходят в небо. Весь корабль похож на сильного морского зверя. Мы точно летим над океаном. Паруса – наши крылья. Земли нет. Будто ее нет совсем. Мир и правда, очень, очень большой.

Капитан сидит за большим столом, в очень красивой, светлой каюте. При виде меня он кривит лицо. Он постоянно называет меня "маленьким дикарским царьком" и сообщает, что принял решение расстрелять меня на глазах у наших людей. Но перед этим он обещает выбросить через борт кого-нибудь из наших детей. Я молча стою перед ним. Я подозреваю, что он блефует, ведь на самом деле, никто из нас ему не принадлежит.

Доктор уводит меня к себе и уговаривает принять лекарство. Но мне не становится лучше. Наоборот, боль во мне теперь такая сильная, что из-за нее я падаю на пол прямо в его каюте и на время лишаюсь зрения, и слуха. Но теперь я лучше понимаю себя. Это все не из-за коробки (трюма). То, что я чувствую – на их языке называется – "ненависть". Я действительно ею отравлен, точно в моих жилах теперь не кровь, а сок ядовитого растения. Ненависти во мне столько, что нам с ней тесно в их деревянном трюме и на их корабле. Она размером с океан, и она меня душит. Именно она вызывает эту боль и эти жуткие приступы слепоты.

Прежде чем доктор снова приходит за мной, я успеваю рассказать своим о расстреле и, на всякий случай, назначаю для них нового Хранителя. В случае моей гибели им должен стать Ивер Ламелия. Он немного старше меня, и я ему полностью доверяю. Так же, я прошу их всех оставаться единым целым. Навсегда. Я прошу их не бояться, держаться друг за друга, до конца. Я знаю, что умирать трудно. Мы все сильны и жизнелюбивы. Мы все хотим жить, но я, на всякий случай, со слезами, прощаемся.

Я вижу прекрасное. Корабль сопровождают дельфины. Их черные спинки синхронно взмывают над поверхностью воды. Они совсем близко. Я люблю дельфинов, поэтому улыбаюсь, когда смотрю на них. Доктор сердится. Он хватает меня за шею, склоняет мою голову к себе и что-то шипит. Он называет меня "ребенком". Иногда я и сам забываю о том, насколько я еще молод. Но я думаю, что в этом случае, возраст не имеет никакого значения. Дельфины прекрасны и умны, они священны, как боги. И человеку вполне естественно улыбаться, глядя на них.

Меня встречают двое. Капитан и тот, второй, который мне уже хорошо знаком. Предавший и меня, и всю Визарию, сейчас он спокойно смотрит мне в лицо. Я не могу предугадать его действий, потому что передо мной по-настоящему страшный, холодный, каменный человек. Меня пробирает дрожь при одном взгляде на его крупное, точно вырубленное лицо. Даже капитан этого огромного корабля по сравнению с ним – слаб. Я думаю, если бы я мог убить его, то в этом мире стало бы на порядок меньше зла и хаоса.

Этот человек давит на нас своей волей. Он сильнее капитана, но он отнюдь не сильнее меня. Я уже знаю, в чем его слабость. И это довольно скучно. Он всего лишь безумно жаден. В его глазах я ценный товар. И чем дальше мы уходим от моей разоренной земли, тем дороже становлюсь и я, и все те, кто заперты в их трюмах. Я недолго говорю с ними обоими. Я всеми силами пытаюсь донести, что именно с нами происходит. Капитан злится, бьет меня по лицу. Но он все понимает правильно. Удивительно, но наши жизни спасает жадность одного человека.

К своим меня теперь не допускают. Каюты прослушиваются, и мы больше не можем общаться через стук. Но мне удалось добиться того, чтобы наши люди получали больше питьевой воды и, самое главное, чтобы наших женщин больше никто не трогал.

Доктор забрал меня к себе. Он не спускает с меня глаз. Первые ночи я заперт в кладовке. Чуть позже он понимает, что я для него не опасен. Но он по-прежнему прячет от меня карты, компас и все ножи, что есть в его каюте. Мы с ним часто сидим на корме. В лицо летит соленая морось, солнце жжет макушку, а свежий ветер треплет одежду. Я слушаю чужую речь и учусь языку.

Иногда я замечаю на лице доктора тоску. Мысли легко читаются на его лице. Когда матросов зовут на обед и мы остаемся на палубе одни, я спрашиваю о том, что его так сильно гнетет. Он долго молчит, смотрит вдаль. На линии горизонта собирается гроза, вверху сверкают молнии. Ветер усиливается и волны становятся все выше. Внезапно доктор крепко хватает меня за плечо. Он бормочет что-то неразборчивое. Я вслушиваюсь и понимаю, что он говорит про вину и про то, что, отправляясь в это плавание, он ожидал увидеть совсем другое. Он говорит о том, что восхищен нашим народом, его молчаливой сплоченностью и силой духа. Он восхищен нашими городами, потрясен нашей самобытностью. И что он, как и многие в его стране, считал нас дикарями, почти животными. После этого он смотрит мне в лицо и отчетливо говорит: "Прыгай в воду, если хочешь. Если так тебе будет легче, то уходи. Ты еще слишком молод и мне так сильно жаль тебя. Я не знаю, что ждет тебя впереди, но я уверен, что эта жизнь будет ужасна". Я выслушиваю его и качаю головой. Я отвечаю, что уже давно бы это сделал, если бы только захотел. Но нет. Я очень силен и буду силен до тех пор, пока я буду жив. Я должен позаботиться о тех, кем до отказа забиты трюмы. В этих трюмах находятся мои люди, а я, по-прежнему, их Хранитель".

Шерил дочитала и вернула бумагу на стол. Она не замечала того, как дрожат ее руки. В кабинете было тихо, лишь громко тикали старинные напольные часы. Не было слышно ни человеческой речи, ни стука, ни шороха. Ей стало жутко в этой цокающей одинокой тишине. Она быстро вышла из кабинета и направилась было вниз, к людям… Но услышав с лестницы голоса работниц, остановилась. Все было как обычно. Ее ферма. Люди, знакомые с детства, привычные звуки и запахи.