Я наблюдал, как он склонился над ней. Его движения были полны нежной почтительности, будто он совершал священный обряд, а не готовился забрать одну жизнь, чтобы даровать другую, ущербную. В те года я не видел в нём чудовища – лишь печального ангела, обречённого на вечную работу палача и спасителя одновременно. Да и по прошествии времени долго колебался, прежде чем окончательно определить сторону, коей и стоило придерживаться.
Но когда его клыки впились в шею Инес, а её тело затрепетало в агонии, меня вдруг пробрала до дрожи ясная и холодная мысль: это неправильно. Это не спасение. Это узаконенное убийство ради пополнения наших рядов ещё одним несчастным, обречённым на вечный голод и страх перед солнцем.
Инес не пережила обращение. Её тело не справилось с трансформацией, кости ломались с тихим хрустом, а кожа покрывалась кровавыми трещинами. Она умерла в муках, так и не издав ни звука. Тогда во мне впервые что-то оборвалось. Мой взгляд равнодушно скользил по обезображенному трупу, но внутри я переживал, будто потерял маленькую надежду на то, что вновь смогу обрести семью.
Ровен сидел на полу рядом с её останками, опустошённый. Я впервые видел его таким потерянным, упустившим контроль.
– Зачем? – сорвалось у меня. Голос звучал хрипло и громко, нарушая гнетущую тишину. – Зачем ты продолжаешь делать это, зная, что шанс почти равен нулю?
– И всё же он есть, Сол, – он поднял на меня взгляд, и в его обычно тёплых глазах я увидел ледяную пустоту. – Я должен был попытаться. Я не могу просто смотреть, как они гаснут.
– Ты не можешь смотреть? Или ты не можешь устоять перед искушением сыграть в Бога? – я зашагал по комнате, сметая со стола хрустальную вазу. Та разбилась с оглушительным звоном. – Посмотри на неё, Ровен! Посмотри! Ты не дал ей шанс – ты отнял у неё даже ту жалкую долю покоя, что у неё была!
Он медленно поднялся, поправил лацканы пиджака и усмехнулся.
– Ты не понимаешь, сын мой. Ты слишком молод для того, чтобы понять меня.
Мы стояли друг напротив друга – отец и сын, два монстра, разделённые внезапно открывшейся пропастью. В тот вечер я осознал, что посеял в своей душе ненависть к нему.
***
Из записей Багиры:
Первым, что я узнала, был запрет имени. Теперь я была безликой болванкой, с кличкой животного, но то была предосторожность, а не веяние моды.
Я родилась в провинциальном городке на севере Франции, где узкие улочки пахли дождём и свежим хлебом. Мать моя работала служанкой у знатных особ. Её руки пахли воском и мылом, а отец был моряком, привозившим раз в полгода диковинки в подарок: ракушки и засушенных морских коньков. В возрасте четырнадцати лет меня отдали в приют Святой Клары, старое, серое здание с запахом щёлочи, переваренной капусты и плесени, где местные учителя насиловали меня раз в неделю. И ни одну из бедняг, на сколько я помню, не спасло блёклое платье и короткая стрижка. Расписание было для всех девушек, у которых наметилась грудь. Не то, чтобы я была согласна со своим положением – тех, кто пытался сопротивляться душили в постели. Врачам было некогда разбираться с такими случаями или им неплохо платили за “повязки на глазах”.
Через год я заболела. Кто-то из моих партнёров наградил меня болезнью любви. Когда на моей голове не осталось волос, а на коже не осталось места, где бы не поселились язвы, я попыталась покончить с собой, но меня спасли двое мужчин.
Они пришли за мной, когда я сидела на причале и вдыхала зловонный запах, который должен был стать последним. Нависли надо мной словно ангелы, протянули холодные ладони… От них исходило чувство безопасности, надёжности… А затем силуэт города размылся и мир умер… Так я стала вампиром. Помню, как Соломон сторонился меня, будто ждал моей смерти. И я не могла понять его чувств: то ли ожидание приносило ему боль, то ли, считая дни моего превращения, он жаждал закопать моё тело дальше от глаз. Когда превращение закончилось, Сол также первое время был холоден, но несмотря на отсутствие тёплых чувств, новообретённый брат взял на себя роль учителя, объяснив с чем теперь предстояло жить.
Всю долгую жизнь я не понимала, что делать с вечностью. У меня и при жизни не было больших планов и мечт, а уж после смерти я была совершенно потеряна. Ровен говорил, что многие вампиры нашли себя в поэзии, художественном искусстве, да и в более приземлённых профессиях, но я… я была пустой оболочкой, до одного случая во Франции…
Этот дом мы сняли в пригороде Парижа – перебрались на зиму в мой родной город. Соломон видел, как мне было тяжело переживать вновь те эмоции, но Ровен был настроен решительно. Высшему вампиру думалось, что так он тренировал мой характер, делал меня сильнее. Но каждая поездка “домой” ощущалась хуже превращения.
На заднем дворе снятого нами дома был сад. Некогда посаженный старой леди, что жила здесь, в настоящем поросший бурьяном. Из-за пышных кустов садовой розы еле виднелась старая скамья со сломанной ножкой и собачья будка без крыши. Дом был небольшим, но располагался далеко от соседних построек, что было выгодно для нас. Спустя несколько недель после приезда, Соломон начал замечать, как я по ночам ухаживала за садом: вырвала всю траву, обрезала сухие ветви с деревьев, выбросила скамью и заказала новую. И только будку попыталась отреставрировать.
– Почему не выбросила? – спросил он, когда в очередной вечер, я сидела на крыльце и красила доски в коричневый цвет. Я помню, как сомневалась показывать ли свою находку, но решила довериться ему.
Я отодвинула банку с краской, потянулась к карману джинс и достала оттуда часть подвески, что вешали на ошейник собаки.
– Там, у задней стены, – я указала на забор, – я нашла пса. Точнее то, что от него осталось.
Соломон заметил, как я отвернулась, пряча несуществующие слёзы. Он сел ко мне и заставил посмотреть себе в глаза, мягко обхватив ладонями лицо. Соломон редко проявлял тактильность, да и я была не из тех, кто жаждал объятий, но в тот момент, сидя на крыльце дома, хранившего историю чужой семьи, мне захотелось продлить момент.
– Он жил у них, а они бросили его умирать! Даже не присыпали землёй труп!
– Багира…
– Не надо! Не говори ничего, Сол. Я отреставрирую эту будку и поставлю её сюда, к крыльцу! И когда приедет эта старая дрянь, перед тем как выпить её кровь, я напомню ей, как она поступила со своим псом.
Соломон усмехнулся.
– Это мог быть и не её пёс, Багира! – мужчина обнял вампиршу и продолжил тихо, спокойным голосом. – Чужой пёс. Или предыдущих хозяев. Судя по состоянию сада и самого дома, здесь очень много лет никто не жил.
Он видел, что я понимала, но, бессознательно сравнивая себя с брошенным псом, я чувствовала почти физическую боль и горечь. Тогда я пожалела, что не могу больше плакать, что привычный способ высвободить накопившиеся эмоции не работал. Зато работало кое-что другое – жажда справедливости.
Они уехали на закате, оставив меня одну и я удивилась, когда буквально через мгновение на дорожке перед домом остановился чужой автомобиль. В молодом мужчине я узнала внука нашей арендодательницы и вышла на крыльцо, чтобы встретить его. Он приехал, чтобы забрать с чердака памятные вещи для бабушки – хотел устроить ей сюрприз на день рождения.
– Прошу прощения, мадам, – начал Аугусто, – мне, право, неловко вас беспокоить.
Я махнула рукой, проводила его к лестнице и помогла найти в пыльных коробках несколько альбомов с чёрно-белыми фото и шкатулку с письмами его дедушки. Уже возвращаясь назад, к машине, и проходя через кухню, Аугусто остановился.
– Вы убрали сад?
Я смутилась от нот восхищения в его голосе и кивнула. И тут, глядя, как тёплый свет лампы падал на его молодое, живое лицо, я решилась задать вопрос, мучивший меня несколько дней.
– Аугусто, расскажите мне была ли у вашей бабушки собака? Убирая листья и старые ветви, я нашла труп пса у забора.
Он переменился в лице: на гладкой коже выступила глубокая морщина, распилившая лоб пополам, уголки губ опустились, пальцы, сжимающие альбомы, дёрнулись.
– Надеюсь, мадам, вы не сообщили о своей находке моей бабушке?
– Нет.
– Прекрасно! И забудьте об этом.
Он собрался уйти, но я схватила его руку, ощущая как под подушечками моих пальцев стучит кровь о стенки сосудов.
– Я лезу не в своё дело…
– Вот именно! – Аугусто сбросил мою руку, но всё же решил продолжить. – Пёс был совсем старым, когда бабушку пришлось отдать в пансионат. Она попросила меня пристроить его к добрым людям, но я так и не смог найти подходящую семью. Времени, чтобы приезжать сюда чаще, у меня не было, и в один из дней я увидел, как пёс перегрыз верёвку, но не смог далеко уйти…
– И вы оставили его просто так?
– Этим домом никто не пользовался много лет. Если бы не вы, то…
Меня захлестнул приступ гнева. До того дня, я не испытывала столь сильных эмоций. Даже когда ощущала приближение собственной смерти будучи человеком. Схватив Аугусто, я притянула его шею к своему рту и вместо того, чтобы впиться клыками, я оторвала кусок плоти и выплюнула на пол. Я рвала его словно сама была голодным псом на привязи, наконец удостоенным куском мяса.
Соломон приехал раньше Ровена и застал меня сидящей на полу кухни с трупом на руках. Вспоминая ту ночь, когда мы закапывали тело того человека, я всегда улыбаюсь. Тогда Соломон открылся мне с другой стороны: молчаливый, собранный, он взял проблему в свои руки не обвиняя меня ни в чём. В ту ночь я сфокусировалась только на нём: как он ловко орудовал лопатой, как вымыл пол и сжёг кровавые тряпки, как привёл меня в чувства. Мир окончательно потерял все краски, а Соломон остался ярким пятном. Тогда я поняла, что буду жить для него. И нашла в нём смысл существования.
