Майя Шмелева – Фосфены (страница 6)

Борзов поднял глаза от бумаг.

— У тебя лицо, будто ты собралась увольняться.

— Нет. Я насчет рукописи Климова.

— Ах, это… — Борзов откинулся в кресле. — Я уже сказал ему решение. Концовка — бред. Читатель хочет справедливости.

— Читатель хочет правды, — возразила Алессия, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Концовка неудобная, да. Но она честная. Если её изменить, книга станет поделкой.

— Алессия, ты редактор, а не арт-директор, — Борзов начал злиться. — Твое дело запятые.

— Мое дело — чтобы текст был живым, — она уперлась руками в его стол. — Клим — дурак и псих, спору нет. Но он написал живую вещь. Если мы её кастрируем ради продаж, мы станем не издателями, а мясниками.

В кабинете повисла пауза. Борзов смотрел на неё во все глаза. Такой Алессию он не знал. Из тихой мыши она превратилась в загнанного, но опасного зверька.

— Ты понимаешь, что это моя фирма и я рискую деньгами? — тихо спросил он.

— А ты понимаешь, что у тебя сейф, набитый золотом, но ни одной жемчужины? — парировала Алессия, цитируя самого Борзова недельной давности. — Ты сам учил меня, что рукопись — это драка. Я дерусь.

Борзов потер переносицу. Пауза затянулась.

— Ладно, — выдавил он. — Давай так. Печатаем тысячу экземпляров. Пробный тираж. Если не продастся, уволю вас обоих.

— Идет, — выдохнула Алессия.

Когда она вернулась в переговорную, Клим смотрел на неё как на призрака коммунизма.

— Ты серьезно?

— Я больше не боюсь, Клим, — сказала Алессия, падая в кресло. — Вернее, боюсь, но делаю. В этом разница.

Выходные с матерью прошли странно. Они не ругались. Они сидели на кухне, ели пирог и говорили о пустяках. Алессия рассматривала мать, пытаясь увидеть в ней не «тирана и манипулятора», а просто усталую пожилую женщину. И у неё получилось. Когда мать в очередной раз начала заводить шарманку про «внуков», Алессия мягко сказала:

— Мам, у меня может не быть детей. Я не знаю. Прими это сейчас, чтобы потом не разругаться.

Мать замолчала. Отрезала кусочек пирога, положила в рот.

— Ты странная сегодня, Алеся. Но с тобой легче, чем обычно.

Это была маленькая победа. Еще одна монетка в копилку смелости.

Наступила осень. С деревьев слетали листья, а с Алессии слетала шелуха безразличия. Она продолжала работать, но теперь находила в этом вкус. Она даже записалась на курсы испанского, к ужасу своей внутренней «улитки». Улитка пищала: «Зачем? Это стресс! Ты опозоришься». Но Алессия уже знала секрет: позор — это тоже жизнь. Прячась от позора, прячешься от триумфа.

На одном из уроков она запнулась, читая текст, и вся группа засмеялась. Старая Алессия немедленно собрала бы вещи и ушла, сгорая со стыда. Новая Алессия, красная как рак, улыбнулась и сказала: «Простите, я пока учусь». Преподаватель кивнул. Мир не рухнул.

В середине октября Клим пригласил её на презентацию книги в маленький книжный магазин.

— Будет человек двадцать, не больше, — сказал он. — Придешь?

— Приду, — ответила она, не раздумывая.

Она пришла в черном платье, которое купила специально для этого случая. Раньше она носила серое и бесформенное, чтобы «не высовываться». Теперь ей захотелось, чтобы её увидели.

Клим читал отрывки. У него оказался удивительно глубокий, бархатный голос, совсем не похожий на его обычный истерический тон. Настоящий талант, — подумала Алессия.

После презентации они сидели в кафе.

— Ты изменилась, — сказал Клим, размешивая сахар в чашке.

— Знаю. Я устала быть мебелью.

— Ты не была мебелью. Ты была рукописью в сейфе. Теперь тебя напечатали. — Он помолчал. — Я хочу тебе кое-что показать.

Он достал из рюкзака потрепанную тетрадь. Протянул ей.

— Что это?

— Новая книга. Вернее, наброски. Я пишу о девушке, которая боялась жить. О её пути.

Алессия почувствовала, как перехватывает дыхание.

— Это обо мне?

— О многих, — уклончиво сказал Клим. — Но я хочу, чтобы ты прочитала и сказала, правдиво ли это. Потому что ты теперь эксперт по выходу из тени.

Алессия взяла тетрадь. Руки дрожали, но теперь это была не дрожь страха, а дрожь предвкушения.

Жизнь больше не казалась ей черновиком, который можно смять и выбросить. Она стала чистовиком, и каждое написанное в ней слово имело цену.

Ценой была смелость.

Следующей весной Алессия сидела на скамейке в парке — том самом, где они рисовали решетку. Решетка давно смылась дождями. Асфальт был чист.

Она держала в руках сигнальный экземпляр книги Клима с названием «Точка кипения». На форзаце было написано: «Алессии, моему первому читателю и самому честному редактору. Спасибо, что перестала править и начала жить».

Испанский она почти забросила, но вместо него открыла для себя психологию. Поступила на заочный курс, хотела стать гештальт-терапевтом, чтобы помогать таким же «улиткам в домиках», какой была сама.

Отношений с Климом у них не случилось. Однажды он случайно коснулся её плеча, и она не отстранилась. Это был прогресс, но химии не возникло. Зато возникла дружба, крепкая и странная.

Алессия впервые в жизни поняла, что одиночество может быть результатом свободы, а не страха.

«Мы живём той жизнью, на которую нам хватило смелости», — повторила она про себя.

Раньше ей хватало смелости только на то, чтобы дышать. Теперь она копила капитал. Каждый день она делала одну маленькую страшную вещь. Ответить на сообщение сразу, а не через неделю. Окликнуть соседку по имени. Записаться к стоматологу, а не терпеть боль. Мелочи, из которых состоит ткань реальной жизни.

Это было похоже на починку огромного механизма. Шестеренки скрипели, ржавчина сыпалась, но механизм крутился.

Алессия посмотрела на небо. Оно было глубоким, синим, и где-то там, в вышине, таял след от самолета.

— Я смогла, — сказала она ветру.

И ветер унес её слова туда, где им и следовало быть — в бесконечность, где нет ни решеток, ни страха, а есть только ненаписанный текст будущего.

Вот рассказ, написанный в жанре социального реализма с элементами кинематографичного стиля.

каменный пояс

Солнце бьет в немытые окна без жалости. Лучи прорезают пыльный воздух и упираются в лицо спящего Марка. Ему двадцать семь, но сейчас, во сне, когда мышцы лица расслаблены, он выглядит на все сорок. Глубокая складка залегла между бровей — словно шрам от давнего удара.

Будильник на телефоне разрывается вибрацией. Старый айфон ползет по стеклянному журнальному столику, жужжа, как рассерженный шмель.

Марк открывает глаза. Потолок над ним в трещинах — год назад залили соседи сверху, но ремонт делать не на что. Он смотрит на эти трещины каждое утро и видит в них карту метро, которой в Екатеринбурге нет.

Вставать не хочется. Тело ломит — вчера он позволил себе бутылку дешевого вискаря, потому что была пятница и потому что на душе скребли кошки. Кошки не ушли, а лишь расплодились и теперь, кажется, привели с собой тигра.

Марк спускает ноги на пол. Паркет холодный, местами вздувшийся. Славный дубовый паркет, по которому когда-то ходил отец в начищенных туфлях. Теперь по нему Марк шлепает босиком, стараясь не загнать занозу.

Он идет на кухню мимо большого зеркала в прихожей. Останавливается на секунду, смотрит на свое отражение: высокий, широкоплечий, но уже с заметным брюшком — пивным, дешевым, не барским. Светлые волосы, которые раньше укладывал в модном барбершопе на Радищева, теперь затянуты в неопрятный хвост. Взгляд серых глаз — погасший.

— Ну здравствуй, М-да, — говорит он своему отражению.

Так его называл один знакомый барыга, с которым они когда-то тусили в «Гринвиче». Марк-Мда. Потому что любое упоминание о нем в последнее время вызывает именно эту реакцию.

На кухне бардак. Гора немытой посуды в раковине источает кислый запах. Марк открывает холодильник — внутри пусто, только начатая пачка сосисок и открытая банка шпрот, затянувшаяся сверху пленкой застывшего жира. Ни масла, ни сыра, ни нормальной еды.

Он захлопывает дверцу.

Кофе хотя бы есть. Дешевый растворимый, но три ложки на кружку — и почти похоже на эспрессо из той кофейни на Вайнера, куда он когда-то водил девушек.