Майя Шмелева – Фосфены (страница 5)

— Я не пойду. Я на работе.

— У вас обед, — он схватил её за руку. Рука у него была горячая и цепкая. — Идем. Рукопись подождет. А жизнь нет.

Это было грубое вторжение в её границы. Физический контакт был для Алессии почти невыносим. Он нарушал дистанцию. Но он дернул её так неожиданно, что она подчинилась инстинктивно, просто чтобы не упасть, и они вышли на улицу.

В парке пахло прелой листвой и шашлыками. Клим открыл банки, окунул туда кисти и протянул одну Алессии.

— Рисуйте.

— Что рисовать? Я не умею.

— Вот это вот, — он ткнул пальцем ей в грудь, в район солнечного сплетения. — Нарисуйте то, что у вас болит. Только не думайте, машинально.

— Ничего у меня не болит!

— Врете. У всех болит. Просто вы свою боль заморозили, как мамонта в вечной мерзлоте.

Алессия стояла с кистью в руке, чувствуя себя полной идиоткой. Мимо шли мамы с колясками, студенты, пенсионеры. Все смотрели на странную пару, которая собиралась пачкать асфальт.

— Клим, прекрати.

— Слабо? — он ухмыльнулся. — Я так и знал. Смелости хватает только на то, чтобы запятые переставлять. Жизнь проходит, Алессия. Вы думаете, черновик можно переписывать бесконечно? Чистовик настает внезапно, а у вас даже сюжета нет.

Слово «смелость» ударило её наотмашь. Она вспомнила фразу. «Мы живём той жизнью, на которую нам хватило смелости».

Она со злостью макнула кисть в красную краску и провела жирную линию. Потом еще одну. Клим не врал. Как только она перестала думать о результате, рука пошла сама. Это была не картинка. Это была абстракция — красные и синие спирали, перечеркнутые черной полосой.

— Ну вот, — сказал Клим удовлетворенно. — Решетка. Вы нарисовали решетку.

Алессия посмотрела на свой «рисунок». И, черт возьми, он был прав. Это была тюремная решетка. Она изобразила свой внутренний мир, даже не осознавая этого.

Она бросила кисть в банку с водой и, не прощаясь, пошла прочь. Слезы душили её, но она не позволяла им пролиться. Плакать на людях — стыдно. Плакать в одиночестве — бессмысленно.

Она ненавидела Клима. Он грязным сапогом прошелся по чистому полу её отчуждения.

Ночью Алессия не могла уснуть. Решетка стояла перед глазами. Клим был неприятным типом, но он случайно или намеренно выполнил функцию катализатора. Он не побоялся сказать ей правду в лицо, потому что ему было плевать на её чувства. Он любил только свой текст и истину, какой бы горькой она ни была.

Алессия включила ноутбук. Ей нужно было отвлечься. Она зашла в социальные сети, чего не делала месяцами. На стене у Нины было обновление статуса. Фотография счастливой троицы: Нина, её новый муж и их собака.

«Согласилась на свидание, хотя боялась до дрожи. И вот результат! Бойтесь, но делайте!»

Банальщина. Но почему эта банальщина работает у других и не работает у неё?

Она пролистала ленту. Одноклассники. Коллеги. Случайные знакомые. Они меняли работы, рожали детей, переезжали в другие города, писали книги, разводились и женились снова. Они жили. Их жизнь была похожа на бурлящую реку, а её собственная — на затхлое болото.

«Мы живём той жизнью, на которую нам хватило смелости».

Алессия вдруг остро осознала, что её избегание — это не уникальная черта характера, не проклятие. Это трусость. Возведенная в абсолют, эстетизированная, поданная под соусом самодостаточности, но трусость.

Она боялась звонить маме — и убеждала себя, что у них «сложные отношения». Но отношения были сложными именно потому, что она не могла сказать: «Мама, прекрати манипулировать, я взрослая».

Она боялась писать свой текст — и придумала отмазку, что она «редактор от бога, а не графоман».

Она боялась близости — и называла это «свободой». Но какая это свобода, если ты боишься выйти из камеры, потому что за её пределами нет решетки, о которую можно опереться?

В голове что-то щелкнуло. Этот щелчок был почти физическим. Так бывает, когда позвонок встает на место после долгого смещения. Больно, но дышать становится легче.

Она встала и подошла к зеркалу. Из темноты на неё смотрела женщина с бледным лицом и темными кругами под глазами. Фарфоровая кукла. Биоробот.

— Хватит, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, непривычно. — Хватит прятаться.

Утром Алессия совершила первый смелый поступок за долгое время. Она позвонила матери.

Гудок. Второй. Третий. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

— Алеся? — голос матери был удивленным и настороженным. — Что-то случилось?

— Нет, мам. Ничего не случилось. Я просто хочу тебе сказать…

Слова застряли. Паз не открывался.

— Что сказать? — в голосе матери прорезался металл. — Денег надо?

— Нет! — закричала Алессия. — Не надо денег! Я звоню, потому что я твоя дочь! Можно мне просто позвонить?

Пауза. На том конце провода что-то скрипнуло. Мать молчала.

— Ты чего кричишь? — спросила она наконец растерянно.

— Я не кричу. Я говорю громко. Я живая, мам. Я просто хочу, чтобы мы нормально общались.

— А мы разве ненормально общаемся? — в голосе матери звучала обида.

— Мы не общаемся вообще, — Алессия выдохнула. — Я звоню раз в месяц и терплю лекции о том, что я не замужем. А ты не знаешь, чем я живу.

— А кто виноват? — немедленно перешла в атаку мать. — Ты сама не рассказываешь! Ты закрылась от меня еще в школе!

Старый сценарий. Сейчас они поругаются и бросят трубки.

— СТОП, — громко сказала Алессия. — Мам, стоп. Я не хочу ругаться. Я хочу приехать в субботу. Ты испечешь свой яблочный пирог? Я по нему скучаю.

Это был переворот стратегии. Алессия не просила пирог с тех пор, как уехала учиться. Пирог был ритуалом сближения.

Мать замолчала, сбитая с толку.

— Пирог? — переспросила она. — Ну… приезжай. Яблок сейчас много.

— Вот и хорошо. До субботы.

Алессия отключила вызов и поняла, что дрожит. Один простой телефонный звонок дался ей как восхождение на Эверест. Она вышла на кухню, налила воды и выпила залпом.

Афоризм гремел в висках: «Мы живём той жизнью, на которую нам хватило смелости».

Получается, она просто соглашалась на жизнь класса «эконом». Смелость — это валюта. У кого-то её мешки, у кого-то гроши.

Теперь второй акт её нового театра. Клим.

Она пришла на работу с твердым намерением поговорить с ним жестко. Но Клим сидел в переговорной и смотрел в одну точку. Вид у него был потерянный.

— Что случилось? — спросила Алессия, забыв о нападении.

— Рукопись не принимают, — он усмехнулся. — Главред сказал, что концовка не коммерческая. Нужно, чтобы убийца раскаялся. А мой убийца не раскаивается. Он считает, что был прав.

— И что? Переписывать будешь?

— Нет, конечно, — Клим взъерошил волосы. — Это правда характера. Но Борзов говорит, что если я не переделаю, книгу завернут.

Алессия села напротив. У нее в голове боролись две субличности: «Старая Алессия», которая советовала не лезть в чужие дела, и «Новая Алессия», которая только что сделала гимнастический трюк со звонком матери.

— Я пойду к Борзову, — сказала она, и сама ужаснулась своим словам.

— Ты? — Клим удивленно поднял бровь. — Зачем?

— Нужно защищать текст, если ты в него веришь. И автора.

Она встала и пошла в кабинет главного редактора. Каждый шаг давался с трудом. Это была не её война. Она не обязана подставляться под удар ради какого-то сумасшедшего писца. Но это была её первая возможность проявить волю не в бытовой ссоре, а в профессиональной сфере.

— Виктор Павлович, — она вошла без стука. — Можно?