Майя Шмелева – Фосфены (страница 4)

— Почему ты никогда не остаешься у меня до утра? — спросил он однажды.

— У меня бессонница, и я не хочу тебе мешать, — соврала она.

На самом деле она боялась утра. Утра, когда они будут варить кофе, и нужно будет о чем-то говорить. Когда ее взлохмаченные волосы и отсутствие макияжа станут видны при безжалостном дневном свете. Близость — это когда тебя видят без скорлупы. Алессия не выносила быть увиденной.

Роман пытался пробить брешь в её обороне. Он звал её в поход, на концерты, просто гулять в парке, где кормят уток. Алессия соглашалась, но всегда с оговоркой: «Если не будет дождя», «Если я не задержусь на работе», «Если я не заболею». Она оставляла пути к отступлению, даже когда никто не наступал.

Наконец, он спросил прямо:

— Ты меня любишь или я просто удобный вариант?

Она молчала две минуты. Часы на стене отсчитывали удары молотка по гвоздям крышки её гроба.

— Я не знаю, что такое любовь, — честно ответила она. — Мне кажется, люди это выдумали, чтобы оправдать гормональный всплеск.

Роман ушел, хлопнув дверью. Вернее, он тихо закрыл её, что было гораздо страшнее, потому что означало безнадежность.

Алессия тогда выдохнула. Натяжение спало.

«Слава богу», — подумала она, и тут же ужаснулась этой мысли. Она была рада, что её оставили. Чувство облегчения от расставания было единственным сильным чувством, которое она позволяла себе испытывать. Это был её наркотик — свобода через потерю.

Она сидела на кухне, пила растворимый кофе и смотрела в стену. Стена была бежевой. Бежевый — цвет компромисса, цвет страха перед чистотой белого и мраком черного. Вся её жизнь была бежевой.

«Мы живём той жизнью, на которую нам хватило смелости», — эта фраза застряла у неё в голове еще с университетских времен. Профессор философии бросил её в аудиторию как необязательный афоризм. Тогда Алессии было двадцать, и она подумала: «Какая глупость. Жизнь определяется обстоятельствами, а не смелостью».

Сейчас, в тридцать четыре, она поняла, что профессор был прав. Но поняла это неправильно. Она думала, что смелость — это отсутствие страха. Что смелые люди просто не видят рисков. И она ждала, когда страх уйдет, чтобы начать жить. Но страх не уходил. Он был основным строительным материалом её личности.

В выходные Алессия проводила ритуал, который называла «генеральной уборкой идентичности». Она перебирала старые вещи. Не из сентиментальности, а из потребности убедиться, что прошлое такое же пресное, как и настоящее.

В коробке из-под обуви лежали её отвергнутые призвания.

Билет на курсы испанского языка, использованный только наполовину. Она бросила, когда началась тема спряжений глаголов. «Зачем мне испанский? В Мексику я не поеду». Грамматика требует структурного мышления, а её мышление было амебным — оно растекалось и обтекало препятствия, не формируя четких конструкций.

Рисунки углем. Года три назад она вдруг решила, что станет художницей. На рисунках были изображены идеальные геометрические фигуры. Кубы. Шары. Они были технически безупречны и абсолютно мертвы. Учитель рисования, лохматый старик с глазами навыкате, сказал: «Девочка, ты чертишь, а не рисуешь. Ты боишься кривой линии. Но жизнь — это кривая. Прямая — это смерть». Она обиделась и перестала ходить.

Трубка для плавания. Она хотела нырять с маской, но на первом же занятии, опустив лицо в воду, она услышала только бульканье и панику. Вода попала в нос, она закашлялась и вылезла из бассейна с твердым убеждением, что море создано, чтобы на него смотреть, а не чтобы в него погружаться.

Алессия закрыла коробку. Кладбище нереализованных возможностей. Если бы у покойников были могилы, это был бы погост размером с мегаполис.

Хуже всего были фотографии. Она наткнулась на снимок, где ей десять. Она стоит на школьной сцене в костюме Снежной королевы. Взгляд надменный, уверенный. Когда она перестала быть этой девочкой? Где точка перелома?

Может быть, когда отец ушел из семьи, и мать сказала: «Никому нельзя верить. Мужчинам — в особенности. Близость — это нож в спину».

Алессия усвоила урок. Близость — это боль. Ожидания — это разочарование. Желание — это наказание. Легче ничего не хотеть. Тогда никто из богов не сможет посмеяться над тобой, видя твои тщетные потуги.

Она легла на диван и уставилась в потолок. Легкое головокружение напомнило ей, что она ничего не ела, кроме кофе. Есть не хотелось. Хотелось уснуть и не просыпаться. Не в смысле смерти, а в смысле глубокого анабиоза, в котором не нужно принимать решения.

В дверь позвонили.

Алессия замерла. Сердце забилось часто, как у пойманного воробья. Кто это? Она никого не ждала. Соседи? Курьер ошибатся дверью?

Звонок повторился, настойчивый, требовательный. Она не шевелилась, боясь выдать свое присутствие скрипом половиц.

Человек за дверью потоптался и ушел.

Алессия выдохнула.

Она вела себя так с самого детства. Звонок в дверь, незнакомый номер на телефоне, стук в окно — всё это было вторжением. Мир постоянно пытался вломиться в её ракушку, и главной задачей было удержать створки закрытыми.

«Ты прячешься даже тогда, когда тебя никто не ищет», — сказала как-то единственная подруга, Нина. Они дружили еще с института, но виделись редко. Нина была полной противоположностью — шумная, эмоциональная, трижды разведенная и всё еще верящая в «большую любовь».

Алессия ценила её, но держала на дистанции вытянутой руки.

В понедельник Борзов вызвал её снова. Вид у него был решительный.

— Алессия, я даю тебе шанс, — сказал он, пододвигая папку. — К нам приходит новый автор. Детективы. Очень талантливый мальчик, но совершенно дикий. В рукописи золото, но оно в навозе. Ты у нас лучший «чистильщик». Приведешь текст в порядок, но при этом главная задача — не дать ему разбежаться. У него паранойя, он считает, что издательства воруют идеи.

— То есть я должна быть нянькой?

— Ты должна быть психологом, — Борзов поправил галстук. — Уболтай его. У тебя же был опыт общения с трудными людьми?

Алессия усмехнулась про себя. Весь её опыт общения с трудными людьми сводился к тому, чтобы заканчивать общение как можно быстрее. Но она кивнула. Спорить с начальником — это конфликт. Конфликт — это небезопасно.

Автор явился в тот же день. Звали его Клим. Он был похож на одуванчик, в который ударила молния. Всклокоченные волосы, мятая рубашка с пятном, потертые джинсы. Ему было около тридцати, но выглядел он на двадцать пять. Глаза горели лихорадочным блеском.

— Это вы редактор? — спросил он с порога, не здороваясь. — Учтите, я не дам резать текст. Каждое слово на своем месте.

— Здравствуйте, Клим, — Алессия жестом указала на стул. — Кофе?

— Нет. Я пью только воду. Вода нейтральна.

«Боже, — подумала Алессия. — Домашний философ. Этого мне не хватало».

Они начали работать. Клим действительно оказался талантливым. Его текст был неровным, рваным, как кардиограмма бегущего человека. В нем была жизнь, которой так не хватало Алессии. Она правила грамматику, а он следил за каждым её движением, как коршун.

— Почему вы убрали здесь запятую? — возмущался он.

— Потому что по правилам русского языка здесь обособляется деепричастный оборот.

— Плевать на правила! Это ритм! Вы разрушаете ритм!

Алессия вздохнула. Она не любила, когда на неё давили. Ей хотелось встать и сказать: «Редактируйте сами». Но это был бы поступок. А поступков она избегала.

— Хорошо, Клим. Вернем запятую. Но дальше вы не будете кричать. Договорились?

Он вдруг успокоился и посмотрел на неё с любопытством.

— Вы странная. Сидите тут, как фарфоровая кукла. Вам вообще интересно то, что вы читаете?

— Моя задача — сделать текст чистым, — уклончиво ответила она.

— Жизнь вообще грязная штука, — заявил Клим. — Грязь — это клей. Из чистоты ничего не рождается.

Алессия промолчала. Ей стало неуютно от того, что этот психопат с ходу попал в болевую точку.

Встречи с Климом стали ежедневной пыткой. Он нарушал все её протоколы безопасности. Он врывался без стука, говорил громко, задавал нетактичные вопросы и требовал ответной реакции.

— Почему у вас на столе нет фотографий? — спросил он однажды. — У всех есть дурацкие рамки с котами или детьми.

— Я не люблю пыль.

— Чушь. Вы не любите якоря. Верно?

Алессия поперхнулась кофе. Откуда этот юродивый знал про якоря?

— Не ваше дело, — сказала она резче, чем хотела.

— Ого, ответная реакция! — Клим захлопал в ладоши. — Прогресс. А то сидите, как восковая фигура. Я уж думал, вы биоробот с функцией проверки орфографии.

Она хотела огрызнуться, но сдержалась. Он вел себя как провокатор. Но в его провокациях была странная логика. Он бил без злобы, а из любопытства, как ребенок разбирает будильник, чтобы посмотреть, что там тикает.

Через две недели такой «терапии» Алессия поймала себя на мысли, что ждет его прихода. Не потому что он ей нравился как мужчина. Боже упаси. Просто он был единственным человеком, который не принимал её нейтралитет. Он требовал от неё цвета: либо черного, либо белого.

Однажды он притащил две банки краски — красную и синюю.

— Что это? — спросила Алессия.

— Эксперимент. Мы сейчас пойдем в парк и будем рисовать на асфальте.