Майя Шмелева – Фосфены (страница 7)

Телефон снова вибрирует. На этот раз не будильник — сообщение от «Русского стандарта»: напоминание о просроченном платеже. Марк смахивает уведомление, не читая. Таких сообщений у него в телефоне — целая коллекция. Как марки.

Огромные стеклянные витрины автосалона сверкают на солнце. Внутри — царство лака, хрома и новой кожи. Запах пластика, полироли, денег и чьих-то несбывшихся надежд. В динамиках ненавязчиво играет лаунж.

Марк стоит возле черного седана представительского класса — надраенного до такого блеска, что в отражении на дверце можно бриться. На нем дешевый, но хорошо отглаженный костюм. Бейджик на лацкане: «Марк Шелестов. Старший менеджер по продажам».

Старший менеджер — звучит. На деле — просто продажник, один из десятка таких же парней в костюмах, которые с улыбкой гиены встречают любого входящего.

Рядом переминается с ноги на ногу клиент — мужчина лет пятидесяти, плотный, краснолицый, в дорогой, но безвкусной одежде. Золотая печатка на пальце, часы «Rolex» — явная, кричащая подделка. Из тех людей, что скопили денег на эконом-бизнес, но строят из себя олигарха.

— Ну так что, берем? — Марк лениво, почти не скрывая скуки, кивает на машину.

Клиент облизывает губы, трогает ручку двери. Открывает, заглядывает в салон, вдыхает запах новой кожи, как кокаин.

— Дороговато… — тянет он неуверенно.

— Дмитрий Анатольевич, — голос Марка звучит ровно, профессионально, но в нем нет ни капли того заискивания, что обычно исходит от продавцов. — Вы же понимаете, за что платите. Полный привод, климат-контроль, массаж кресел, панорама. Это не машина, это космический корабль. Сядете за руль — и забудете, что такое пробки с их плебейским комфортом.

Он сыпет терминами, цифрами разгона до сотни, объемом двигателя. Все это Марк знает не потому, что выучил брошюру. Он вырос в этих машинах. Когда-то давно, в детстве, отец катал его на похожих — служебных, с водителем. Тогда Марк сидел сзади, развалясь, и смотрел на проплывающий за тонированным стеклом город. Казалось, весь мир принадлежит ему.

— А тест-драйв? — спрашивает клиент с надеждой.

— Конечно, — Марк небрежным жестом показывает на выход.

Он выгоняет машину из салона. Черный красавец мягко урчит мотором. Клиент садится за руль — и в этот момент выражение его лица меняется. Исчезает неуверенность, расправляются плечи. Машина наполняет человека чувством собственной значимости. Это наркотик. Марк знает этот эффект слишком хорошо.

Они выезжают на центральные улицы. Клиент ведет осторожно, почти робко.

— Газуйте, не бойтесь, — командует Марк.

Двигатель взрывается мощью, вжимает обоих в кресла. Клиент нервно смеется, руки дрожат на руле.

— Хороша, чертовка! — выдыхает он. — Беру! Но скидку сделайте. Максимальную.

Марк кивает. Смотрит в окно на проплывающие мимо здания. Вот дом купца Севастьянова — яркий, нелепый, как пряничный домик, чудом уцелевший в центре серого уральского города. А вот небоскреб «Высоцкий» — бетонная игла, протыкающая низкое небо. Город контрастов.

— Дорогой город, — вдруг произносит клиент, замедляясь у светофора. — Все в кредит, все в ипотеку. Машины — и те покупают в долг.

— Все нормальные люди живут в долг, — равнодушно отвечает Марк. — Деньги должны работать.

— А вы? У вас квартира своя или ипотека?

Марк не отвечает. Квартира своя. Отцовская. За которую он вот-вот перестанет платить по счетам, если не продаст эту чертову машину. И еще десять таких же.

Сделка состоялась. Клиент уехал на новой машине, а Марк получил свои комиссионные. Не бог весть что, но хватит заплатить за электричество и купить нормальной еды. И, может быть, даже немного отложить на черный день. Хотя черные дни теперь случались чаще, чем белые.

Он сидит на кухне, ужинает пельменями из пачки, сваренными по-студенчески — прямо в ковшике. Телевизор в комнате показывает какой-то музыкальный канал из нулевых. Ностальгия на экспорт.

Взгляд Марка падает на полку над холодильником. Там, в старой картонной коробке из-под обуви, хранятся вещи отца. Он не перебирал их с самых похорон. Два года. Два года, как не стало человека, на котором держался весь его мир.

Он пододвигает табуретку, лезет, снимает коробку. Ставит на стол. Пыль летит в лицо, заставляя чихать.

Внутри — паспорт отца (дырочка от степлера на последней странице, там, где штамп о смерти), старые наручные часы «Полёт» (еще советские, от деда), несколько фотографий, блокнот в кожаном переплете и связка ключей, от которых Марк давно забыл замки.

Он берет фотографии. Вот они с отцом на море — Марку лет десять, он щурится на солнце, а отец, молодой, загорелый, смеется, обнимая его за плечи. А вот мама. Она умерла, когда Марку было двенадцать. От рака. Быстро, нелепо, как это всегда и бывает. Отец тогда поседел за месяц, но держался ради сына.

А потом появилась Алина.

Марк переворачивает следующую фотографию — и замирает. На него смотрит красивая женщина с пепельными волосами, собранными в элегантный пучок. Умные, немного насмешливые глаза, прямой нос, четкая линия подбородка. Алина. Мачеха.

Марк резко захлопывает коробку. Но ядовитая память уже просочилась в кровь.

Просторная гостиная, обшитая деревом. Пахнет хвоей, дорогими сигарами и горем. Большой стол у окна завален бумагами. На кожаном диване сидит Марк — двадцатипятилетний, в мятом дизайнерском худи, с красными от недосыпа и слез глазами.

Девять дней со смерти отца. Суета поминок позади, гости разъехались. В доме остались только двое: Марк и Алина.

Алина стоит у окна, спиной к Марку. На ней строгое черное платье. Свет из окна обрисовывает ее стройную фигуру. Ей чуть за пятьдесят, но она все еще красива той ухоженной, сытой красотой, которую дает жизнь в достатке.

— Это какая-то ошибка, — говорит Марк охрипшим голосом. — Этого не может быть.

Алина не оборачивается.

— Отец не мог оставить все тебе. Это наш дом. Наш! Я здесь вырос!

— Ты здесь жил, Марк. Это разные вещи.

Голос у нее спокойный, ровный, без истерики. Это бесит Марка больше всего.

— Ты хочешь сказать, что я никто? Что я ему никто? — он вскакивает с дивана. Лицо его искажается гневом. — Ты, змея, пришла в нашу семью, окрутила отца, а теперь выкидываешь меня на улицу?

Алина медленно поворачивается. Взгляд ее серых глаз холоден, но в глубине плещется боль.

— Я никого не выкидываю. У тебя есть квартира в центре, которую он переписал на тебя еще пять лет назад. У тебя есть машина. У тебя были деньги на счетах, но ты их спустил за два года на свои развлечения. Твой отец был жив, он помогал тебе, закрывал глаза. Я ему говорила: «Сережа, ты его губишь». А он отвечал: «Перебесится». Не перебесился.

— Не смей говорить о нем так!

— Я любила его, — тихо произносит Алина. — Больше жизни. И я обещала ему, что помогу тебе, если ты захочешь измениться. Но ты не хочешь. Тебе нужны просто деньги. Ты приходишь ко мне, как к банкомату, и требуешь выдать купюры. Но банкомат пуст, Марк. Я не дам тебе ни копейки.

Ошеломленный Марк делает шаг назад. Его трясет. Все внутри кипит. Обида, ярость, чувство несправедливости застилают глаза пеленой.

— Я тебе этого никогда не прощу. Никогда, слышишь? Ты воровка! Ты украла мою жизнь!

Он хватает со стола тяжелое хрустальное пресс-папье и с размаху швыряет его в стену. Хрусталь взрывается фонтаном осколков возле ног Алины. Она даже не вздрагивает.

— Иди, Марк. Остынь.

Он вылетает из гостиной, хлопает дверью так, что дрожат стекла. Уже в прихожей слышит ее тихий голос, сказанный скорее самой себе, чем ему:

— Когда тебе кажется, что простить нельзя, вспомни, сколько было прощено тебе.

Новый день. Марк приходит на работу без опозданий — это единственное достижение, которым он гордится. Наливает себе кофе из автомата в комнате отдыха. Пластмассовый стаканчик греет руку.

В салоне еще пусто. Только уборщица моет полы, оставляя на черном граните мокрые разводы.

По радио крутят утреннее шоу — ведущие обсуждают какие-то городские новости, смеются. Марк не слушает.

Его взгляд прикован к входящему в салон мужчине. Это не клиент. Точнее, клиент, но особого рода.

Мужчина невысок, коренаст, в дурацкой клетчатой кепке, какие носят гопники из девяностых, и в потертой кожаной куртке. Криминальный шик из двухтысячных, но состарившийся, потускневший. Рядом с ним двое молодчиков — типичная охрана: бритые затылки, бычьи шеи.

Марк внутренне сжимается. Он знает этого человека. Константин Сергеевич Барсуков по кличке «Барс». В девяностые держал несколько автосалонов и разборок, сейчас вроде как легальный бизнесмен, но методы у него старые. И ему Марк должен круглую сумму.

Долг повесил на него полгода назад бывший приятель, с которым они пытались открыть какой-то мутный бизнес по перепродаже авто из Китая. Приятель исчез с деньгами, а Марк остался крайним. И Барсуков своего не упускает.

— Здорово, Шелест, — голос Барса — как гравий под колесами. — Разговор есть.

Он не спрашивает, можно ли. Просто кивает в сторону переговорной — стеклянного куба в центре салона.

Марк медленно идет за ним. Сердце бьется часто, во рту пересыхает.

В переговорной Барс садится на стул, закуривает дорогую сигарету прямо под знаком «Не курить». Молодчики остаются снаружи.

— Деньги, Марк. Ты обещал в прошлый вторник. Сегодня у нас что? Четверг? Да, четверг. Просрочка.