Майя Шмелева – Фосфены (страница 8)

— Константин Сергеевич, я все понимаю. Я продал машину вчера, плюс еще две на прошлой неделе. Я собираю. Дайте мне еще неделю.

— Неделю? — Барс выпускает струю дыма в потолок. Глаза у него маленькие, рыбьи, ничего не выражающие. — Красивая у тебя квартира, Марк. В центре. Папа-покойник, царствие ему небесное, видать, знал, где покупать. Метраж какой?

Внутри у Марка все обрывается. Он понимает, куда клонит Барс.

— Квартиру не трогайте, — голос его звучит глухо. — Это все, что у меня есть.

— Вот именно. Это все, что у тебя есть. А долг надо отдавать. Ты же понимаешь? Ты парень взрослый, не мальчик. Я дал тебе деньги под честное слово. Ты это слово нарушаешь. Нехорошо.

— Я отдам.

— Я знаю, что ты отдашь. Квартирой.

Барс тушит сигарету прямо о стол, оставляя черный пропаленный след на лакированной поверхности. Встает.

— У тебя месяц, Шелест. Месяц — и или деньги, или переписываешь хату. Иначе я обижусь. А когда я обижаюсь, со мной очень неприятно иметь дело.

Он уходит. А Марк еще долго сидит в переговорной, глядя на пропаленный кружок в столе. Этот кружок кажется ему черной дырой, затягивающей в себя все его будущее.

Глеб — бывший одноклассник Марка. В школе они не особо дружили: Марк был сынком богатого папы, а Глеб — ботаником из небогатой семьи. Но жизнь странная штука. Когда все бывшие друзья Марка растворились в воздухе, как только исчезли деньги, остался только Глеб. Сам нашел его полгода назад, сам предложил помощь.

Квартирка у Глеба маленькая, двухкомнатная, но уютная. Жена, маленький сын-дошкольник, кот британской породы, ленивый и наглый. Книги на полках, детские игрушки на полу, запах выпечки. Простая жизнь, которая Марку всегда казалась скучной преснятиной. Но сейчас, сидя на кухне Глеба с кружкой чая в руке, он чувствует странную, тягучую зависть к этой скуке.

Глеб, высокий, сутуловатый, в очках и вязаном жилете поверх рубашки, внимательно слушает сбивчивый рассказ Марка о визите Барса.

— Да, дела, — вздыхает он, потирая переносицу. — Квартиру тебе терять никак нельзя. Это твое единственное убежище. Что думаешь делать?

— Не знаю, Глеб. Продавать больше, искать вторую работу. Может, таксовать по ночам. На машине тест-драйвовской, пока никто не видит.

— Не смеши. Это уголовщина. Надо искать цивилизованный выход. Давай посчитаем.

Глеб достает ноутбук, открывает таблицу. Он работает айтишником в крупной компании — у него мозги заточены на цифры и логику, в отличие от Марка, который привык полагаться на удачу и обаяние.

— Сколько ты должен Барсу?

— Миллион двести.

— Ох. А официальный доход?

— Ну… с комиссионных тысяч семьдесят выходит. Иногда сто.

— Даже если ты ужмешься до минимума, будешь питаться одной гречкой и не платить за квартиру, тебе нужно полтора года. У тебя нет полутора лет.

— Я знаю, — Марк трет лицо ладонями. — Я в заднице.

— Подожди. — Глеб вдруг замирает, глядя на экран. — У меня тут мыслишка одна возникла. Помнишь Рому Ветрова? Он на класс старше нас учился.

— Смутно. Такой рыжий, вечно с фотоаппаратом?

— Да. Он сейчас в полиции работает. В отделе экономических преступлений. И он рассказывал мне пару месяцев назад, что они разрабатывают Барса и его шайку. У них там схема была хитрая с кредитными автомобилями, перепродажами, подставными лицами. Не хватало только прямого свидетеля или какой-то улики, чтобы довести до суда.

Марк напрягается.

— Ты предлагаешь мне стучать?

— Я предлагаю тебе спасти свою шкуру. Ты не «стучишь», ты помогаешь следствию. Это разные вещи. Если Барса закроют, кому ты будешь должен? Никому.

Идея кажется Марку и привлекательной, и отвратительной одновременно. В среде, где он вырос, «крысятничество» каралось жестоко. Но та среда его отвергла. Выплюнула, как инородное тело.

— Дай мне подумать, — говорит он наконец.

Марк идет домой пешком. От Глеба до центра час ходьбы, но ему нужно проветрить голову. Ночной Екатеринбург прекрасен своей суровой красотой. Огни витрин отражаются в мокром асфальте. Проспект Ленина прямой, как стрела. Плотина на Плотинке шумит водой, отделяя исторический центр от современного.

Именно здесь, на набережной, Марк когда-то гонял с друзьями на отцовском «мерседесе». Врубали громко музыку, пили коктейли из бумажных стаканчиков, смеялись. Впереди была бесконечная жизнь, полная легких денег и ярких впечатлений.

Какими же они были идиотами.

Он останавливается у гранитного парапета, смотрит на темную воду городского пруда. На поверхности качаются отражения фонарей. Где-то вдалеке гудит трамвай.

В кармане вибрирует телефон. Марк вытаскивает его, смотрит на экран. Сообщение с неизвестного номера. Он открывает.

«Иногда прощение — это не дар, а освобождение. Не держись за прошлое. А.»

У него перехватывает дыхание. А. Алина.

Он тут же набирает номер Глеба.

— Слышь, Глеб. Ты можешь узнать адрес моей мачехи? По своим каналам айтишным?

— Марк, уже поздно…

— Мне очень нужно. Пожалуйста.

Глеб вздыхает в трубку, слышно, как клацает клавиатура.

— Есть. Скидываю.

Через минуту Марк уже смотрит на адрес. Улица Красноармейская. Это в центре, недалеко от его дома.

Марк поднимается на лифте старого дома с высокими потолками. Здесь до сих пор пахнет советским прошлым — книгами, деревом, уважением к пространству. Он звонит в дверь.

Тишина. Звонит еще раз. И еще.

Наконец, за дверью слышны шаги. Щелкает замок, дверь открывается.

Алина почти не изменилась. Только у глаз прибавилось морщинок, да волосы теперь коротко стрижены, а не собраны в пучок. На ней простой домашний халат, в руках — чашка чая.

Увидев Марка, она застывает. Никаких эмоций на лице. Только рука, держащая чашку, чуть заметно дрогнула.

— Здравствуй, — говорит Марк хрипло.

— Здравствуй, — отвечает она после долгой паузы. Отступает назад, пропуская его. — Проходи.

В квартире тоже мало что изменилось. Та же мебель из загородного дома, которую Алина перевезла в город. Те же картины на стенах. Фотография отца на комоде, перед ней — маленькая лампадка.

Марк проходит в гостиную, садится на диван. Алина — напротив, в кресло.

Молчание звенит в воздухе натянутой струной.

— Ты как? — спрашивает она наконец.

— Нормально. — Он пожимает плечами. — Работаю. Продаю машины. Представь себе, даже что-то получается.

— Я слышала, — Алина кивает. — Город маленький. Сарафанное радио работает.

— А ты? Чем занимаешься?

— Преподаю. Историю искусств в университете. И волонтерю в приюте для животных.

Вот, значит, как. Преподает историю искусств. Не на его деньги жирует, а сама зарабатывает. Марку почему-то становится стыдно за свои мысли.

— Зачем ты мне написала? — спрашивает он прямо. — Про прощение?

Алина ставит чашку на столик, сцепляет пальцы на коленях.

— Потому что я знаю, что ты в беде, Марк. И потому что я чувствую вину за то, как мы с тобой расстались.

— Ты? Вину? — он горько усмехается. — Это я тебе должен…