Майя Шмелева – Фосфены (страница 10)

Глас вошел в аудиторию не через дверь, а как-то бочком, просочившись сквозь само пространство, материализовавшись у кафедры, подобно духу-трикстеру. В руках у него был тонкий лист бумаги. Не стопка курсовых, не пухлая папка — один-единственный лист, текст на котором был напечатан, казалось, не краской, а вытравлен кислотой. Студенты замерли с той степенью оцепенения, какая бывает у кроликов, застигнутых светом фар несущегося автомобиля. Воздух сгустился, стал вязким, как сироп, и в этой сладкой, удушающей среде зазвучал голос профессора:

— Anima vilis, — начал он, не поднимая глаз от листа, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. — Душа подопытная. Именно так, господа студенты, обозначали в средневековых анатомических театрах тела бедняков, предназначенные для препарирования. Ваш коллоквиум, — он обвел аудиторию взглядом, в котором читалось не презрение, а нечто худшее — скорбное, усталое разочарование, — был не чем иным, как анатомическим театром. Вы обнажили передо мной свои души, свои жалкие, недокормленные, анемичные души. И я, ваш патологоанатом, должен вынести вердикт о причинах интеллектуальной смерти большинства из вас.

Он взял паузу, позволив метафоре впитаться в поры аудитории, словно яд, сочащийся из зубов змеи. Ефстаф смотрел на тонкую, пергаментную кожу профессорской руки, держащей лист, и не мог отделаться от ощущения, что читает он не рейтинг, а приговор, написанный на коже некоего мифического существа.

— Рейтинг, — сухо произнес Глас, — это не список имен. Это иерархия выживших. Это топография успеха. И, как на любой карте, здесь важны не только вершины, но и бездны. Я начну с бездны. С той точки на шкале бытия, откуда пути ведут либо в небытие, либо, если индивид достаточно зол и талантлив, к триумфу.

Он зачитывал фамилии с конца, и каждое имя звучало как удар гонга, возвещающий о чьем-то маленьком, стыдном поражении. Студенты втягивали головы в плечи, словно пытались спрятаться в панцири собственных тел. Краски лиц смешивались в единую палитру стыда: кармин прилившей к щекам крови, белила меловой бледности, охра проступивших веснушек. Это была орнаментальная композиция унижения.

— …и, наконец, наш аутсайдер, наша путеводная звезда, указующая путь в никуда, наш абсолютный ноль, точка замерзания интеллекта, — губы Гласа тронула тень улыбки, похожей на трещину в леднике. — Студент Ефстаф.

Имя упало в тишину и разбилось о нее, не породив эха. Ефстаф почувствовал, как мир на мгновение утратил свои очертания, стал плоским, как картонная декорация. Кровь, отхлынувшая от лица, казалось, унесла с собой и все звуки. Он видел только шевелящиеся, бледные, сухие губы профессора, складки на его шее, похожие на страницы захлопнутой книги, и этот проклятый лист, на котором его имя, словно клеймо, венчало список падших. Последний. Он был последним.

Дальнейшее он помнил смутно, словно смотрел на происходящее через мутное, в мелких трещинках, стекло. Профессор Глас, закончив с анатомией пороков, перешел к восхвалению добродетелей. Его голос обрел медовые, тягучие интонации, но в этой сладости чувствовался привкус полыни.

— Первое место, — произнес он, и слово «первое» прозвучало как сакральная формула, как заклинание, открывающее врата в Элизий интеллекта. — Summa cum laude. Magnum opus. Студент Орест Варзин.

Варзин. Это имя было вышито золотыми нитями на знамени факультета. Орест Варзин — первый во всем. Первый в рейтингах, первый на олимпиадах, первый в списках на стипендию. У него было лицо античного героя, лишенное, впрочем, какой-либо духовной глубины, — идеально вылепленный мрамор, за которым скрывалась пустота, холодная и совершенная, как математическая формула, но профессора боготворили его. Орест был эталонным продуктом системы, гомункулом, выращенным в колбе академического инкубатора.

— Ваша работа, Варзин, — продолжал Глас, и его морщинистое лицо осветилось изнутри, — это глоток озона в душной атмосфере посредственности. Вы единственный, кто понял, что деструкция — это не отрицание, а высшая форма созидания. Вы разъяли текст на атомы смысла, а затем собрали его заново, вдохнув в него жизнь, которая была неведома даже автору. Ваш филологический анализ — это скальпель гения. Первое место, Варзин. Оно ваше по праву рождения, по праву таланта. И, как вы знаете, таков закон: первые места всегда награждаются последними. Вы будете представлять нашу скромную alma mater на международном симпозиуме в Вене. Это — главный приз. Это — ваша корона.

Варзин поднялся. Он сделал это не спеша, с той ленивой грацией сытого хищника, который точно знает, что жертве некуда бежать. Он слегка склонил голову, принимая дань, и его безупречный профиль на мгновение впечатался в кроваво-красный витраж с изображением Святого Георгия, пронзающего змия. Змий, аллегория невежества, корчился под копытом белого коня, а Орест впитывал этот свет, становясь на миг живой иконой торжествующего разума.

Ефстаф видел эту сцену, и внутри него, в той бездне, куда только что сбросили его имя, начал просыпаться холодный, кристально-ясный, совершенно не свойственный ему гнев. Дело было не в зависти. Зависть подразумевает желание обладать тем же. Ефстаф не хотел быть Варзиным. Дело было в другом. В словах Гласа была какая-то фальшь, какой-то глубоко зашитый в подкладку смысла изъян, подобный тому едва заметному браку, что отличает бриллиант чистой воды от искусной подделки. Искусной настолько, что не видно глазу, но ощутимо на каком-то доновском, бытийном уровне.

После лекции он спустился в библиотеку. Это было его убежище, его катакомбы, где он прятался от грохота студенческой жизни. Библиотека пахла временем — сладковатым запахом распадающейся бумаги и терпким ароматом дубовых стеллажей, похожих на поставленные вертикально саркофаги. Свет здесь тек тяжело, процеживаясь сквозь матовые плафоны, ложась на столы ровными медовыми лужицами. Ефстаф сел за свой любимый стол, стоящий в алькове, образованном полным собранием трудов Отцов Церкви в свиной коже, и попытался собрать мысли воедино.

Почему именно он? Его работа не была шедевром, но она и не была бездарной. Она была… тихой. Скрупулезной. Он сравнивал поэтику распада у позднего Рима и в европейском декадансе, не делая громких выводов, а лишь нанизывая факты на нить повествования, словно монах, перебирающий четки. В этом не было блеска, но была честность. И тем не менее, он — последний. Абсолютный ноль.

— Первые места всегда награждаются последними, — прошептал он, пробуя фразу на вкус. Она была похожа на горький миндаль. Цианид истины, скрытый в сладкой оболочке афоризма. В буквальном смысле все ясно: главный приз вручают в конце, это закон драматургии, кульминация церемонии. Но Глас произнес это с такой многозначительной интонацией, с такой паузой, словно вручал Варзину не билет в Вену, а коробку с гремучей змеей, замаскированную под ювелирный футляр.

Его размышления прервал звук шагов. Мягких, вкрадчивых, как у зверя на бархатных подушках лап. Из-за стеллажа с инкунабулами показалась фигура. Это был Клим, однокурсник Ефстафа, существо, словно сотканное из табачного дыма и желчных наблюдений. Он был вечным третьим номером в рейтингах, обитателем бронзовой зоны, откуда так удобно обозревать и сияющие вершины, и зловонные бездны.

— Медитируешь над бездной своего падения? — спросил Клим вместо приветствия, усаживаясь на край стола и закуривая тонкую, дурно пахнущую сигарету. Дым заструился вверх, извиваясь, как спиритическая змея. — Не советую. Там, на дне, нет ничего, кроме ила и обломков чужих амбиций. Я проверял.

— Я не медитирую, я анализирую, — сухо ответил Ефстаф, не поднимая глаз.

— Анализируешь Гласа? — хмыкнул Клим, выпуская дым колечками, которые одно за другим вплывали в полосу света и там бесследно таяли. — Напрасно. Старый паук плетет свою паутину интриг уже полвека. Думаешь, ты первый, кого он назначил на роль ритуальной жертвы? Каждый год ему нужен козел отпущения, чьи останки будут скормлены амбициям фаворитов. В прошлом году это была девица из группы романистов — она писала гениальную работу о ритмической структуре прозы Апулея, но споткнулась на какой-то мелочи, и Глас распял ее на кресте собственного перфекционизма. Девушка ушла из университета. Говорят, теперь торгует цветами у вокзала. «Первые места всегда награждаются последними», — передразнил он интонации профессора. — Это его коронная шутка. Он считает, что в ней заключена диалектика бытия. Награда — это всегда отложенное воздаяние, а первое место — всегда ловушка. Глас не просто ставит оценки, он играет судьбами, как в шахматы.

— Ловушка для Варзина? — Ефстаф поднял бровь. — Не похоже.

— В том-то и дело, что не похоже! — Клим ткнул сигаретой в воздух, и серый пепел осыпался на дубовую столешницу, словно саван. — Варзин — его протеже. Его голем. Глас вылепил его по своему образу и подобию. Но, знаешь, я слышал одну историю… Грязную. Варзин, при всем своем мраморном совершенстве, не брезгует ходить по головам, но не в переносном, а в самом прямом, интриганском смысле. Его последняя работа о Сенеке… Говорят, концепция, само зерно, из которого вырос весь его «гениальный анализ», была не его. Что где-то есть черновик, исходный код этого шедевра, написанный кем-то другим. И что человек, написавший это, был не просто обворован, но и уничтожен.