Майя Шмелева – Фосфены (страница 11)

Слова Клима упали в благодатную почву. Ефстаф почувствовал, как в его сознании, словно грибница в темном погребе, начинает разрастаться сеть сомнений. Он не поверил Климу безоговорочно — Клим был хроническим завистником, и желчь, струившаяся в его жилах, отравляла любое его суждение. Но зерно было брошено. Оно обрело имя: исходный код. Черновик.

Всю следующую неделю Ефстаф провел в состоянии, близком к сомнамбулическому. Он посещал лекции, сидел в столовой, ковыряя вилкой безвкусное картофельное пюре, похожее на строительный клей, но сознание его блуждало в иных сферах. Фраза «последние будут первыми» — этот перевертыш из Нагорной проповеди — стала его навязчивой идеей. Он сопоставлял ее с афоризмом Гласа, и между ними не было примирения. В одном была надежда на высшую справедливость, во втором — холодный цинизм имманентной ловушки. Где истина? И что на самом деле произошло с его работой и работой Варзина?

Он начал с малого. Взяв в деканате под благовидным предлогом (для сравнительного анализа, как же иначе) работы всех участников коллоквиума, он заперся в своей комнате в общежитии. Комната была убогой — казенные обои в блеклый цветочек, пыльные занавески, письменный стол, залитый чернилами и воском, словно поле битвы. Он разложил тексты перед собой, словно карты Таро, пытаясь прочесть судьбу.

Работа Варзина была безупречна. Она ослепляла. Она была похожа на парадный доспех, начищенный до зеркального блеска, внутри которого, впрочем, могло ничего и не быть. Читая ее, Ефстаф наткнулся на одну сноску, одну-единственную, которая показалась ему инородной. Это была ссылка на редкое издание комментариев к «Лаокоону» Лессинга, изданное крошечным тиражом в Геттингене в 1937 году. Ничего особенного, но стиль сноски — сухой, экономный, с какой-то болезненной точностью — выбивался из общего, витиеватого и самолюбующегося стиля Варзина, как черный гвоздь из позолоченной рамы. Ефстаф переписал библиографическую ссылку.

Затем он начал поиск. Он погрузился в пучину библиотечных каталогов, межбиблиотечных абонементов, оцифрованных архивов. Неделя ушла на то, чтобы найти ту самую работу, которую авторитетно цитировал Варзин. Это был тяжелый, академический немецкий текст, написанный неким Отто Штольцем. И, прочитав его, Ефстаф похолодел. Весь концептуальный каркас работы Варзина, сама его «анатомия деструкции» была, словно чертеж, скопирована из этой забытой богом брошюры. Но не просто скопирована. Варзин перевел ее, транспонировал на другой материал, но оставил все несущие конструкции. А самое главное — та самая сноска, за которую зацепился глаз Ефстафа, была сделана на работу, которую Варзин не цитировал, а плагиатил. Он процитировал сам себя, замаскировав кражу под ссылку на источник! Это был изящный, почти гениальный ход — скрыть улику на самом виду.

Ефстаф сидел, откинувшись на спинку скрипучего стула, и смотрел в потолок. Он держал в руках ключ. Но от какой двери? Прямой плагиат? Это было бы слишком просто. Глас, с его чутьем, не мог не заметить. Или заметил? Или он был соучастником? Или, что еще интереснее, кукловодом? Здесь нити заговора сплетались в сложный узел. «Первые места всегда награждаются последними». Что, если награда Варзина — это не приз, а приманка? Что, если Глас сознательно вскормил монстра из украденных идей, чтобы затем, в самый триумфальный момент, обрушить на него всю мощь своего сарказма и эрудиции, публично казнив на венском симпозиуме? Превратить его венскую корону в терновый венец? А для этого нужно, чтобы кто-то, какой-нибудь «последний», проделал грязную работу — раскопал факты, нашел доказательства. Ефстаф был идеальным кандидатом — униженный, оскорбленный, движимый холодной яростью. Он должен был стать детонатором.

Ощущение того, что он — марионетка в чужом, дьявольски продуманном спектакле, было омерзительным. Но вместе с тем в нем проснулся охотничий азарт. Он не станет пешкой. Он переиграет Гласа на его же поле. Он проведет собственное расследование и найдет ту точку опоры, которая позволит ему перевернуть всю шахматную доску.

Нити вели в прошлое. В архивы. Через день поисков Ефстаф нашел то, что искал. Пять лет назад в университете учился некто Даниил Штерн. Судя по обрывочным записям на форумах и старым газетам факультетской многотиражки, это был вундеркинд, самородок, чьи работы на первом курсе потрясали профессоров. Его специализацией была как раз позднеантичная поэтика. А затем — тишина. Штерн исчез. Его имя больше не упоминалось. Он был вымаран, вычеркнут, стерт, словно неудачная фраза с меловой доски.

Ефстаф нашел адрес. Это была окраина города, зона частного сектора, где дома лепились друг к другу, словно старые пьяницы, ища опоры. Дом Штерна оказался покосившимся деревянным строением с заколоченными окнами. Но из трубы вился дымок. Никто не открыл на стук. Ефстаф толкнул дверь, и она, заскрипев, словно разбуженный филин, подалась внутрь.

Запах ударил в нос — смесь плесени, лекарств и безысходности. В полумраке комнаты, заваленной книгами и пыльными рукописями, словно баррикадами, сидел человек. Ему могло быть и тридцать, и пятьдесят. Это была мумия, живой труп, добровольно заточивший себя в склепе собственной несостоявшейся жизни. Его глаза, единственное живое в этом лице, смотрели на гостя без удивления, с каким-то запредельным безразличием.

— Вы Даниил Штерн? — спросил Ефстаф, и его голос прозвучал слишком громко в этой гулкой, как колодец, тишине.

Человек медленно, словно преодолевая сопротивление воды, кивнул.

— Меня зовут Ефстаф. Я студент. Я пришел поговорить о «Поэтике деструкции». О Сенеке. И о работе, которую пять лет назад вы подали профессору Гласу.

При имени Гласа в глазах Штерна что-то мелькнуло. Не гнев. Не страх. Боль. Глубокая, застарелая боль, словно кто-то прикоснулся к незаживающей ране.

— За что он вас? — тихо спросил Ефстаф, присаживаясь на край колченогого стула.

Штерн долго молчал. Потом его губы разомкнулись, и из них вырвался звук, похожий на шелест сухих листьев.

— Первые места, — прошептал он, — всегда награждаются последними. Я думал, это ко мне. Я был первым. Я написал работу. Не просто работу — откровение. Но Глас… Он вызвал меня к себе. Сказал, что моя работа блестяща, но она — цветок в пустыне. Ей нужна почва. Другой студент, сказал он, человек с именем, с положением в академическом свете, сможет дать этим идеям ход. Я же, безвестный провинциал, лишь погребу их под спудом своей безродности. Он предложил мне сделку: я отдаю свои идеи Варзину — тогда еще никому не известному, но подающему надежды — и получаю взамен протекцию, гарантированную аспирантуру. Я, дурак, согласился. Я думал, он говорит о научной школе. О сотрудничестве.

Штерн замолчал, глотая воздух, словно рыба, выброшенная на берег.

— Это был обмен, — продолжил он с трудом. — Я отдал Варзину душу своих идей. А Глас… Глас отдал Варзину меня. Мою работу. Мой стиль. Мои мысли. Варзин ее даже не переписал, он просто выучил ее, как попугай, и защитил как свою. А меня Глас выбросил. Он препарировал меня, анатомировал мой талант, извлек все ценное и пересадил в тело этой бездарной куклы. Он создал гомункула. Идеального студента из плоти моих идей. А меня списал, как отработанный материал. Меня, а не Варзина, назначили последним.

Ефстаф слушал, и орнамент его мира пересобирался. Вот оно, подлинное значение фразы! «Первые места всегда награждаются последними». Это не про то, что приз вручают в конце. Это про то, что истинный создатель, первый, творец, обречен быть последним, остаться в тени, быть принесенным в жертву, чтобы его сиянием озарилась пустая оболочка фаворита. Это был закон, по которому Глас строил свою систему. Интеллектуальный каннибализм, возведенный в ранг педагогического принципа. Варзин был не вором. Он был даже не соучастником. Он был продуктом. Ходячим саркофагом, в который замуровали живой талант Штерна. А сам Ефстаф? Он должен был стать новым Штерном? Или новым Варзиным? Глас намеренно унизил его, чтобы подвигнуть на это расследование. Чтобы Ефстаф, найдя Штерна и узнав правду, пришел к нему — с гневом, с разоблачением. И тогда Глас бы сказал: «Ну вот, ты и созрел. Сделай выбор. Ты можешь занять место Варзина, стать моей новой марионеткой, новым „первым“. Или разделишь судьбу Штерна, став очередным „последним“. Или… отдай свои идеи — и я сделаю из тебя бога».

Ефстаф вышел из дома Штерна, когда сумерки уже сгустились в чернильную тьму. Он уносил с собой папку — архив Штерна, который тот отдал ему с безразличием смертельно уставшего человека: «Возьмите. Может, вам пригодится. Моя жизнь кончилась. Пусть хоть что-то останется».

Следующие три дня Ефстаф не выходил из комнаты. Он пил дешевый, обжигающий горло чай и читал. Это была не работа, это была симфония мысли. Ясной, прозрачной и бездонно глубокой. Даниил Штерн был гением, чей свет был преступно украден, а сам он низвергнут во тьму. У Ефстафа в руках были не просто доказательства плагиата. У него была бомба, способная уничтожить не только карьеру Варзина, но и разнести в клочья репутацию самого Корнелия Адриановича Гласа. У него был подлинник и жалкая копия. Он мог пойти в деканат. В диссертационный совет. В прессу. Он мог восстановить справедливость, покарать виновных и стать героем. Первым из последних.