Майя Ровина – Он никогда не звал меня домой (страница 7)

Он не обиделся.

— Да. Закончилось.

— Юридически?

— Юридически тоже.

Я поставила бокал на стол. Формулировка была именно той, которой мне не хватало, и всё-таки я зачем-то продолжила.

— Ирина свободна?

— Майя.

Я подняла брови.

— Что?

— Конечно, свободна. Мы оба свободны.

В его голосе мелькнуло раздражение, совсем небольшое, и я сразу остановилась. Не хотела превращать разговор в допрос. Денис взял вилку.

— Она встречалась с кем-то после развода. Я тоже. Мы не контролируем друг друга.

— Хорошо.

— Соня знает, что мы не вместе. Никто не изображает семью ради ребёнка.

— Я не говорила, что изображаете.

— Я знаю. Просто говорю.

Он отвечал больше, чем я спрашивала, и это снова успокоило меня. Человек, который что-то прячет, в моём представлении должен был экономить подробности. Денис, наоборот, добавлял их сам. И всё, что он сказал, было правдой. Я ещё не знала, что правдивость бывает очень локальной.

Мы вышли из ресторана около десяти. Денис предложил пройтись. Воздух после жаркого дня был влажный, на асфальте оставались пятна от короткого дождя.

— Ты испугалась? — спросил он.

— Чего?

— Ребёнка, квартиры, бывшей жены. Списка осложнений.

Он говорил без обиды, скорее проверял, не исчезла ли я мысленно из разговора. Я напомнила, что у меня тоже есть бывший муж. Денис заметил очевидную разницу: у нас с Андреем нет общего ребёнка и ежедневных обязанностей, которые заставляли бы постоянно координироваться.

— Верно, — сказала я.

На этом сравнение закончилось. Оно не делало его устройство неправильным, только показывало, почему мой собственный развод оказался плохой моделью для понимания его жизни.

Я не стала говорить, что остаточная связь между бывшими супругами вообще редко исчезает сразу. У нас с Андреем после девяти лет брака тоже были вещи, которые существовали дольше отношений: привычки, знакомые, память, какая-то практическая доброжелательность. Но это не требовало ежедневно договариваться, кто кого заберёт с английского. Денис пнул носком маленький камень на тротуаре.

— Соня для меня не «осложнение».

— Я этого не сказала.

— Я знаю. Это я сказал.

— Тогда почему споришь со мной?

Он остановился.

— Потому что заранее защищаюсь, наверное.

В этой фразе было больше честности, чем в предыдущих объяснениях. Я тоже остановилась.

— От чего?

— От момента, когда женщина говорит: я всё понимаю, ребёнок — это святое, но почему ты опять не можешь в субботу?

Я засмеялась, хотя он говорил серьёзно.

— Звучит так, будто у тебя есть опыт.

— Есть.

— И что ты делал?

Он пожал плечами и посмотрел на светофор, хотя мы ещё не собирались переходить.

— Не мог в субботу.

— Очень содержательно.

— А что ещё?

Мы пошли дальше. Мне понравилось, что Денис не строил из себя мужчину, способного одновременно быть идеальным отцом, партнёром, работником и владельцем свободного времени. Он заранее признавал ограничение. В этом было что-то взрослое. Я ещё не видела разницы между ограничением времени и ограничением места.

Мы дошли до небольшого сквера и сели на лавку. Денис спросил:

— А тебе сейчас вообще чего хочется?

— В каком смысле?

— От отношений.

Я ненавидела этот вопрос, когда он звучал на первых встречах. Обычно за ним следовало взаимное предъявление деклараций: «я настроен серьёзно», «я не ищу просто секс», «мне важна семья». Люди обменивались формулировками, как будто подписывали предварительный договор на то, чего ещё не существовало. Но с Денисом мы уже прожили достаточно обычных дней, чтобы вопрос не казался анкетой. Когда я призналась, что сама не знаю, чего хочу, Денис назвал это нормальным ответом.

— Тебя не пугает такая неопределённость?

— Меня пугает ложная определённость. Я хочу, чтобы мне не врали. Остальное можно выяснять по ходу.

Правило звучало почти идеально.

— Буду пользоваться.

— Пользуйся. Только ко мне тоже применяй буквально, а не по тому, что я должен был догадаться сказать.

Тогда эта оговорка показалась мне просто аккуратностью. В тот вечер я услышала эту фразу именно так, как Денис сказал: без второго дна. Мне тоже было важно, чтобы мне не врали. Я считала это минимальным условием безопасности после развода: не обещания, не гарантии, не вечная любовь. Фактическая чистота.

Свободен — значит свободен. Разведён — значит разведён. Есть ребёнок — ребёнок существует и остаётся частью жизни.

Не можешь встретиться — говоришь, что не можешь. Я думала, что если эти базовые вещи названы честно, всё остальное можно постепенно настроить. Денис взял меня за руку. Потом я спросила, чего хочет он сам. Денис не ответил сразу.

— Сейчас мне с тобой хорошо. Это, возможно, звучит недостаточно определённо, но другого честного ответа у меня нет.

— Удобный ответ.

— Очень. И всё-таки настоящий.

Это звучало не как уклонение, а как предел того, что он был готов назвать будущим в тот момент.

Мы сидели молча. Вокруг проезжали машины, кто-то смеялся у входа в бар, рядом женщина разговаривала по телефону так громко, будто пыталась убедить не собеседника, а весь квартал. Мне не хотелось давить на Дениса. «Мне с тобой хорошо» казалось честнее, чем «я вижу с тобой будущее», если будущего он действительно не видел. Я сама недавно вышла из брака и знала цену словам, которые продолжают действовать после того, как содержание уже изменилось.

Поэтому я приняла неопределённость за аккуратность. В воскресенье мы гуляли в парке и обсуждали июль. У меня было несколько свободных дней подряд, Денис предложил съездить куда-нибудь на машине.

— На три дня, — сказал он. — Дальше я не обещаю.

— Работа?

— И работа. И Соня.