Майя Ровина – Он никогда не звал меня домой (страница 1)
Майя Ровина
Он никогда не звал меня домой
Глава 1. Чужой адрес
В июне Москва умеет делать вид, что у неё нет зимы. В девять вечера ещё светло, люди сидят на уличных верандах без курток и с тем выражением лица, которое появляется у горожан после первых трёх тёплых дней: будто всё плохое уже случилось и теперь можно наконец жить. Денис пришёл на семь минут раньше и написал, что стоит у витрины с цветами. Я увидела его через стекло — высокий, в тёмной рубашке, с телефоном в руке и бумажным пакетом из книжного магазина. Он не махал мне и не искал взглядом каждую женщину, выходящую из метро. Просто ждал. Мне это нравилось.
После развода я довольно быстро обнаружила, что у слова «нравится» снова появился буквальный смысл. Не «подходит», не «имеет перспективу», не «правильно было бы попробовать». Нравится — это когда человек прислоняется плечом к стене, читает что-то в телефоне и тебе хочется подойти к нему сзади, хотя вы знакомы всего несколько недель.
— Ты купил книгу? — спросила я.
— Купил чужую ошибку, — сказал он и показал пакет. — Коллега посоветовал. Если окажется плохо, будет виноват он.
— Удобная система ответственности.
— Я работаю над ней много лет.
Он поцеловал меня в щёку, чуть ближе к губам, чем требовала приличная география начала вечера. В тот момент мне казалось важным именно это: никакой торжественности. Никакого разговора о том, куда мы идём. Мы уже шли. В ресторане он заказал рыбу, я — пасту, а потом мы поменялись тарелками, потому что его рыба оказалась лучше. Денис рассказал, как на объекте два взрослых мужчины полдня выясняли, кто должен был заказать неправильный профиль, и оба сумели доказать, что виноват третий, находившийся в отпуске. Я рассказывала меньше. Мне хотелось слушать его голос в обычном шуме — рядом звенели приборы, за соседним столом спорили о школе, официантка трижды проходила мимо с одним и тем же подносом.
Денис говорил спокойно, без попытки занять пространство. Он вообще многое делал так, будто пространство не нужно было завоёвывать. Когда я замолчала, он не начинал срочно развлекать меня. Когда я посмотрела в телефон, не спрашивал, кто пишет. Когда я сказала, что не хочу десерт, не уговаривал взять один на двоих. Раньше я могла бы назвать это эмоциональной зрелостью. Теперь такие формулировки немного раздражали меня. Слишком удобно: дать поведению красивое название и перестать смотреть, что именно человек делает. Поэтому я просто отметила: мне рядом с ним легко.
После ужина мы пошли пешком. Он нёс мой шарф, который я сняла через десять минут, и пакет с книгой. На углу Никитской Денис остановился перед закрытым магазином и минуту разглядывал в витрине настольную лампу.
— Профессиональное заболевание? — спросила я.
— Нет. Плохая лампа.
Он наклонился ближе к стеклу, будто продавец мог внезапно попросить письменное заключение.
— Почему?
— Потому что она делает вид, что освещает стол. На самом деле освещает сама себя.
Я засмеялась.
— Это сейчас была метафора?
— Боже упаси.
Он говорил серьёзно, и от этого было смешнее. До моей студии мы дошли почти в одиннадцать. Слово «студия» звучало лучше, чем она выглядела: одна большая комната с кухней вдоль стены, отдельная ванная, узкий коридор и окно на соседний дом. Квартира была съёмная, мебель — не моя, зато всё внутри подчинялось только мне. Я могла поставить чашку на подоконник и через два дня найти её там же. После девяти лет брака эта мелочь казалась почти неприличной роскошью. Денис однажды сказал, что у меня дома «слишком аккуратно для живого человека», и с тех пор специально оставлял что-нибудь не на месте: часы на кухонном столе, зарядку у дивана, носки возле кровати. Не как метку. Скорее как шутку, которую мы оба понимали.
В тот вечер он положил книгу на пустой край моей полки.
— Вот, — сказал. — Начало захвата территории.
— Книгой?
— У меня мирные методы.
— Книгу ты потом заберёшь.
— Посмотрим.
Он остался у меня. Я не буду подробно описывать то, что произошло ночью. Не потому, что этого не было или в этом есть что-то стыдное. Просто важным оказалось другое: как быстро моё маленькое пространство перестало ощущаться одиноким, когда в нём появился второй человек. Денис не пытался превращать близость в подтверждение будущего. Не спрашивал, о чём я думаю. Не говорил фраз, которые обычно произносят люди, когда им кажется, что молчание нужно обязательно заполнить смыслом.
После он лежал на спине, положив ладонь на живот, и смотрел в потолок.
— У тебя лампа у кровати нормальная, — сказал он.
— Спасибо. Я очень старалась соответствовать.
— А вот розетка сделана человеком, который ненавидел человечество.
— Наконец-то мы добрались до настоящей интимности.
Он повернулся ко мне.
— Я могу починить.
— Не можешь.
Он повернул голову и посмотрел на меня с оскорблённым достоинством мастера, которому не дали открыть ящик с инструментами.
— Почему?
— Съёмная квартира. Если начнёшь чинить одну розетку, через неделю будешь переделывать проводку, потом кухню, потом скажешь, что проще купить квартиру.
— Ты плохо обо мне думаешь.
— Я хорошо наблюдаю.
Он улыбнулся и притянул меня к себе. Мне нравилось, что у нас не было большого плана. Я уже прожила жизнь, в которой планы умели существовать отдельно от людей. Общая квартира, семейный бюджет, покупки, праздники, ремонты, поездки — всё это однажды начинает двигаться по инерции, и в какой-то момент обнаруживаешь, что завтрашний день организован гораздо лучше, чем твои чувства к человеку, вместе с которым ты в этот день войдёшь. С Денисом ничего не было организовано. Он приезжал ко мне. Мы встречались в городе. Иногда я оставалась работать до позднего вечера, и тогда он приносил еду. Иногда у него были дела, и мы не виделись два-три дня. Никто не спрашивал, почему.
Мне казалось, что именно так и выглядит взрослая свобода: не требовать от другого человека отчёта за каждую пустоту. Утром Денис проснулся первым. Я услышала, как он ходит босиком по комнате, открывает кухонный шкаф, потом холодильник. Через минуту он вернулся.
— У тебя нет еды.
— Есть сыр.
Денис открыл контейнер, посмотрел внутрь и вернул его на место.
— Половина лимона и сыр — это не еда.
— Я живу одна. Это очень эластичное понятие.
Кофе он нашёл сам — на верхней полке, куда вчера уже заглядывал.
Он поставил чайник и нашёл две чашки. Я наблюдала из кровати, как он двигается по моей кухне, уже почти не спрашивая, где что лежит. Обычная сцена. Именно поэтому приятная. На столе осталась его книга. Рядом лежал ремень, на спинке стула — рубашка. Телефон заряжался от моей розетки, которую он вчера назвал преступлением против человечества.
Ни одной из этих вещей не было здесь ещё месяц назад.
— Ты сегодня куда? — спросила я.
— Сначала в офис. Потом на площадку в Химки.
— А вечером?
Он сделал короткую паузу, не подозрительную — обычную паузу человека, который вспоминает расписание.
— Соню надо забрать после английского. Ирина не успевает.
Про дочь я знала. Пятнадцать лет, школа, английский, танцы или что-то похожее — я не запомнила. Про бывшую жену тоже знала. Ирина. Они разведены. Общаются нормально.
За кофе мы быстро сверили вечер: у него английский до половины восьмого, у меня три консультации и бумажная работа. Денис скривился.
— Бумажная работа у психолога разрушает профессию.
— У любого человека, который берёт деньги за работу, рано или поздно появляется таблица.
Он признал это личным разочарованием и больше не пытался сделать из расписания отдельный разговор. Мы ещё минут двадцать говорили о глупостях, потом он оделся. Перед дверью вернулся за книгой, подумал и оставил её на полке.
— Захват территории продолжается, — сказал он.
— Я всё ещё могу вызвать полицию.
— Ты не знаешь, где меня искать.
Он произнёс это легко, уже открывая дверь. Я тоже усмехнулась. Только через несколько секунд, когда лифт увёз его вниз, фраза почему-то осталась.
Я не знала, где его искать. Не в тревожном смысле. У меня был его телефон, фамилия, место работы, я знала имя дочери и бывшей жены. Мы не познакомились в интернете под вымышленными именами. Денис существовал в мире вполне материально. Я просто не знала его адреса.