Майя Но – Ты (не) мой Сулейман (страница 7)

Прошла к дому через сад. Медленно. На ватных ногах. Вошла через ту же стеклянную боковую дверь. Через коридор поднялась по мраморной лестнице на второй этаж. В свою белую комнату. Закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней спиной, съехала по ней на пол, села на ковёр, обхватила колени руками.

Чайори. Я сидела на полу в чужой белой комнате и смеялась. Тихо, хрипло, в свои собственные колени. Смеялась и одновременно плакала. Слёзы текли по щекам, попадали на смеющиеся губы, солёные, горячие, и я слизывала их и продолжала смеяться и плакать одновременно, и моё тело не могло решить, какая из эмоций сильнее.

Потому что, чайори, я поняла одну страшную вещь.

Восемь дней. Бабушка сказала: восемь. Я считала: неделя на сборы и восьмой день приезд в новый дом.

А на восьмой день я встречу того.

Всё совпало, чайори. С точностью до часа. До того часа, когда я вышла в сад к каменному коню и услышала сзади тихое ту кóди.

Бабушкины гадания никогда не ошибаются.

Подняла голову. Стояло зеркало напротив, высокое, в золотой раме. В нём сидела я, в мятой шерстяной шали, растрёпанная, на белом ковре. Глаза в зеркале были чёрными. Абсолютно. Без малейшего намёка на зелень. Две бездны на бледном лице.

Чёрные, потому что я уже врала.

Врала себе. Говорила себе: ничего не было. Подумаешь, палец на щеке. Подумаешь, ладонь на его груди. Подумаешь, его сердце под моей рукой. Подумаешь, мирив моих волосах. Ничего не случилось. Ничего. Ничего.

А в зеркале на меня смотрела девушка с мёртвыми чёрными глазами, и девушка эта уже горела. Пылала. Вся. С головы до пят. От горла до самого низа живота. От подбородка, на который упал его палец, до бедра, которое потянулось вперёд навстречу его дыханию.

Сгорала, чайори.

Бабушка спрашивала: с кем.

Теперь я знала. Запомнила его имя навсегда, хоть услышала только раз, неделю назад, низким голосом его отца.

Миро.

Повторила вслух. Тихо. В пустую белую комнату.

Миро.

И от одного звука его имени в моём рту, от одного только слога, меня снова прошила дрожь, и у меня закрылись глаза, и я откинула голову назад и прижалась затылком к двери.

Где то в доме, внизу, Сулейман говорил в телефон. Голос его, приглушённый, властный, доходил ко мне через два этажа как дальний гром.

Где то в саду, я знала, Миро тоже шёл куда то один. Может быть, к лошадям. Может быть, к своему мотоциклу. Может быть, прямо по мокрой земле, босиком, потому что вспомнила: он был босой.

А я сидела на белом ковре в белой комнате белого дома и училась новой жизни.

Жизни, в которой я живу в доме отца, а мечтаю о сыне.

Жизни, в которой утром я буду здороваться с Сулейманом, улыбаться, кивать и носить его золото, а ночью считать шаги до сада.

Жизни, в которой мои глаза будут меняться по сто раз в день, и ни одно моё дане будет правдой, и ни одно моё нетне будет правдой тоже, потому что правдой будет одно единственное слово на романи, сказанное чужим горячим ртом в мои волосы.

Мири.

Моя.

Чайори, ты спрашиваешь, почему я не ушла. Почему не встала, не собрала чемодан, не вызвала такси, не уехала к Дрине под иву Йоноши, чтобы она залила мою грудь святой водой и заклинаниями и выжгла из меня этот воск и этот пот.

Я отвечу тебе честно.

Потому что к восьми часам вечера восьмого дня я уже знала: выжечь это нельзя. Нельзя отодрать от кожи. Нельзя смыть водой. Нельзя выплакать, выбросить, забыть. Это вошло в меня, как входит яд в кровь. Через ту самую запруду, которую открыла мне Дрина своими монетами и пророчеством много лет назад.

Я была отравлена.

И знала ещё одно, чайори. Знала с той минуты, как его сердце билось под моей ладонью.

Он отравлен тоже.

Нас двое теперь. Нас двое, и между нами три месяца до его мачехи. Шестьдесят пустых стульев в столовой. Сто метров сада. Тридцать семь шагов от его двери до моей, как я потом посчитаю. И одно единственное слово, сказанное мне в волосы: мири.

Встала с пола. Пошла к кровати. Легла не раздеваясь, прямо в платье и в маминой шали. Натянула одеяло до подбородка. Уставилась в потолок.

Потолок был белый.

Лежала и ждала, когда же этот первый, длинный, длинный день кончится. Ждала, и где то в саду шёл Миро, и я его слышала. Не ушами, чайори. Другим. Внутренним. Тем местом под рёбрами, которое у нас, Лэутари, умеет слышать.

И впервые в жизни, чайори, я поняла, за что бабушка так боялась меня. За что она стискивала мои ладони под ивой и просила запереть сердце на семь замков. За что плакала в ночь перед моим отъездом.

Она боялась не Сулеймана.

Она боялась этого.

Вот этого, когда девушка с русалочьей кровью впервые в жизни слышит мужчину всем телом, а не только ушами.

Потому что после этого, чайори, обратной дороги уже не бывает.

Не уходи, моя. Дальше пройдёт неделя, и я буду видеть его только за ужином, и он будет сидеть напротив меня в десяти стульях, и смотреть на меня поверх хрустального бокала, и ничем, ничем, ничем себя не выдавать. А я буду смотреть на него в ответ и тоже ничем не выдавать, а под столом мои пальцы будут крутить бабушкину монетку, и монетка нагревалась бы от моих пальцев до такого градуса, что в неё можно было бы прикурить, если бы бабушка разрешила.

Дальше Сулейман позовёт меня ночью в конюшню.

Одну.

Без Миро.

И покажет мне белую арабскую кобылу, и положит мою ладонь ей на морду, и встанет за моей спиной так близко, что я почувствую сандал, и скажет: «ты любишь лошадей, Патрина? Я помню, Дрина говорила, ты любишь лошадей. Она будет твоя. Моя тебе. Первый свадебный подарок. Назови имя».

И я назову.

Тсéра.

На романи, чайори, Тсéра означает звезда.

А звезда это всегда что-то, что горит и падает.

♥

Встречайте все книги литмоба "Цена Любви"

https://litnet.com/shrt/nt5A

1.Сладкая Арман"Невеста его отца"

https://litnet.com/shrt/8Uix

2.Миранда Шелтон"Нам нельзя. Сын моего жениха"

https://litnet.com/shrt/AKcF

3.Юлия Гойгель"Сын мужа.Научи меня любить"

https://litnet.com/shrt/5laA

4.Катя Островская"Любовь вне правил"

https://litnet.com/shrt/13PY

5.Вера Рудецкая"Цена одного "Да". Невеста отца"

https://litnet.com/shrt/EXRk

6.Бэта Джейн"Пять лепестков на удачу"