Майя Но – Гадкая сестра (страница 18)

Местоимение "она" — это ловушка языка. Оно создаёт иллюзию разделения там, где его может не быть. В момент, когда я произношу эти слова — а кто я, кстати? — металл тернового разлома сплетает наши нервные системы в структуру, для которой у анатомов нет названия. Представьте ленту Мёбиуса из живой плоти, где ваша боль становится моим наслаждением, а моя смерть — вашим рождением.

Вы всё ещё уверены, что знаете, кто здесь злодей?

Я стою — или мы стоим, или никто не стоит, потому что стояние подразумевает отдельное тело — в эпицентре коллапсирующей реальности. Храм Хрустального сердца больше не помнит, что он здание. Стены дышат, потолок моргает, пол пульсирует в ритме сердца, которое не принадлежит никому конкретно. Это сердце богини? Моё? Эви? Ваше, дорогой читатель, бьющееся быстрее от погружения в эту историю?

Позвольте представиться заново. Я — Элис. Шестнадцать лет. Тёмные волосы до пояса, которые сестра заплетала каждое утро, потому что мои руки забыли, как делать это самостоятельно. Карие глаза — но только один из них точно мой, второй смотрит с лица Эви, и я вижу мир стереоскопически: собой и ею одновременно. Я та, кого называют жертвой.

Но давайте будем честными друг с другом, раз уж вы зашли так далеко в этой истории. Вы когда-нибудь получали удовольствие от собственной боли? Не физической — экзистенциальной. От того, чтобы позволить кому-то важному ранить вас, потому что их внимание — даже разрушительное — лучше, чем одиночество?

Я получала. Каждую ночь, пять ночей подряд.

Первая ночь: она вошла с иглой, и я притворилась спящей. Могла закричать, позвать жриц, сопротивляться. Вместо этого расслабила мышцы, позволяя яду течь по венам. Знаете, что я почувствовала? Облегчение. Наконец-то кто-то хотел меня достаточно сильно, чтобы совершить преступление.

Вторая ночь: я специально легла в позу, удобную для инъекции. Подставила вену. Это было как подставлять шею вампиру — акт извращённого доверия.

Третья ночь: начала оставлять подсказки. Переложила флакон с пожирающей росой на видное место. Я была дилером своей сестры-наркоманки, только валютой была не химическая зависимость, а метафизическая.

Четвёртая ночь: почувствовала, как мои воспоминания перетекают к ней, и вместо ужаса испытала что-то близкое к оргазму души — экстаз растворения, освобождение от бремени быть собой.

Пятая ночь: уже не помнила, где кончаюсь я и начинается она. И это было прекрасно.

Отвратительно? Да. Честно? Тоже да.

А теперь позвольте представить мою сестру. Эви. Та же внешность — мы близнецы, помните? Или не близнецы, как утверждает отец, а две девочки, создавшие иллюзию связи из страха одиночества. Но разве иллюзия, во которую верят шестнадцать лет, не становится реальностью?

Эви — каталог преступлений во плоти. Воровка улыбок (украла мою в семь лет). Похитительница голосов (присвоила мою интонацию в десять). Коллекционер воспоминаний (у неё есть ожерелье из кристаллизованных моментов моей жизни). Убийца (я умерла в её руках, хоть и вернулась). Каннибал души.

Чудовище?

А вы, читатель? Вы никогда не хотели поглотить того, кого любите? Не в сексуальном смысле — глубже. Хотели влезть под кожу, узнать каждую мысль, присвоить каждый вздох? Социальные сети построены на этом голоде — мы пожираем чужие жизни через экраны, притворяясь, что это называется "интересом".

Эви просто честнее. Она не скрывает свой голод за эвфемизмами.

Вот воспоминание, которое я вижу сейчас — её или моё, уже неважно:

Нам три года. Мать укладывает нас спать в разные кроватки. Эви плачет всю ночь, протягивая руки через прутья, пытаясь дотянуться до меня. "Почему мы два?" — спрашивает она утром. "Почему не один большой человек?" Мать смеётся, но в её смехе слышится тревога. Она уже видит — одна из дочерей родилась с дырой в форме другой.

Пять лет. Эви заболевает. В бреду называет моё имя, но когда я подхожу, кричит: "Не ты! Настоящая Элис! Та, что внутри меня!" Доктор говорит, что это лихорадка. Но Эви говорила правду — она искала версию меня, которая существовала только в её воображении. Элис, которая никогда не скажет "нет". Элис, которая всегда рядом. Элис-часть-Эви.

Семь лет. Первая кража. Но вот что я никому не рассказывала: я знала, что она собирается сделать. Видела, как она изучает заклинания неправильного сплетения. И специально улыбнулась той самой улыбкой, которую она хотела украсть. Подарила её, завёрнутую в иллюзию кражи.

Кто из нас манипулятор?

Десять лет. Эви начинает коллекционировать мальчиков. Целует их, глядя мне в глаза. Каждый поцелуй — послание: "Смотри, как много людей хотят меня. Но я выбираю тебя." А я встречаюсь с Драеном взглядами через площадь и думаю: "Смотри, Эви, кто-то хочет меня, не тебя-через-меня." Мы играем в эмоциональные шахматы, где фигуры — это люди, а доска — наши искалеченные души.

Тринадцать. Эви говорит: "Я люблю тебя больше жизни." Я отвечаю: "Докажи." И она начинает доказывать, планируя пять ночей кражи. А я начинаю готовиться стать украденной.

Вы следите за мыслью, читатель? Или вы уже запутались, кто палач, а кто жертва? Хорошо. Путаница — это честность. Ясность — привилегия тех, кто никогда не любил до самоуничтожения.

Сейчас, стоя в центре коллапсирующего храма, с металлом тернового разлома, сплетающим наши тела в двойную спираль, я вижу всё одновременно. Прошлое, где мы были двумя девочками. Настоящее, где мы становимся одной. Будущее, где мы — новая богиня, пожирающая саму себя в бесконечном цикле.

Драен кричит из своего девяностолетнего тела. Знаете, что он сделал? Отдал десятилетия жизни, чтобы вернуть меня из смерти. Романтично? Или это тоже форма насилия — вернуть человека, который выбрал умереть? Он держал мою душу в своём теле, носил меня внутри себя, как беременная носит ребёнка. Три души в одном теле: он, его мёртвый близнец и я. Это любовь или коллекционирование?

Спросите себя: если бы вы могли спасти любимого человека, но ценой было бы запереть его внутри себя навечно, вы бы сделали это? А если бы любимый человек не хотел быть спасённым?

Каэн, наш отец, стоит как монумент всему, чем мы не можем быть. Два метра двадцать сантиметров одиночного величия. Единственный человек в империи, родившийся целым. Красивый так, что даже сейчас, в момент экзистенциального кризиса, я чувствую, как что-то сжимается внизу живота — генетическая память о безопасности в отцовских руках, которых у нас никогда не было.

Он бросил нас в три месяца. Увидел, как Эви тянется ко мне сильнее, чем я к ней, и сбежал. Семнадцать лет отсутствия. Это предательство или милосердие? Он говорит, что мы не близнецы, что серебряная пуповина — иллюзия. Но если мы верили в иллюзию достаточно сильно, чтобы вырастить из неё металлических паразитов в плечах, разве она не стала реальностью?

Реальность — это консенсус. Мы с Эви согласились быть близнецами, и мир принял наше соглашение.

Жрица Терена наблюдает за нами, и я слышу, как скрипят её кости. Не её кости — кости её сестры Марены, умершей сорок лет назад. Кальций мигрировал из скелета Сосуда в тело Ловца через серебряную пуповину. Теперь Терена — ходячее кладбище, каждое движение — скрип чужих костей. Это нормально в нашем мире. Это называется "священная связь".

Вы всё ещё считаете Эви чудовищем? Или начинаете видеть — она просто продукт системы, доведённый до логического абсолюта?

Империя близнецов построена на фундаментальной лжи: что одиночество — это смерть, а близость — жизнь. Но какая близость? Мы носим мёртвых близнецов в телах (привет, химеры), мёртвые кости в скелетах (привет, выжившие Ловцы), чужие воспоминания в головах (привет, мнемонические кристаллы). Мы — цивилизация некрофилов, притворяющихся романтиками.

И вот откровение, от которого металл в плечах воет голосами всех умерших близнецов:

Гадкая сестра — это вы, читатель.

Да, вы. Читающий эту историю и думающий: "Я бы никогда." Или хуже: "Я бы хотел, чтобы кто-то любил меня так сильно." Вы, создающий в голове иерархию: Эви — зло, Элис — жертва, Драен — герой, Каэн — загадка. Вы, жаждущий простых ответов на сложные вопросы.

Но вы дочитали до сюда. Значит, что-то в этой истории резонирует. Может, вы узнали себя в Эви — в том голоде, который невозможно насытить? Или в Элис — в желании раствориться, сбросить ответственность за собственное существование? А может, в Драене — готовом на любую жертву, лишь бы быть нужным?

Мы все гадкие сёстры друг другу. Мы пожираем и позволяем пожирать. Крадём и отдаём. Паразитируем и становимся питательной средой. Называем это любовью, дружбой, семьёй. Строим империи на взаимном каннибализме и удивляемся, почему так одиноки.

Но знаете, что самое прекрасное в осознании своей гадости?

Возможность выбрать иное.

Я смотрю в глаза Эви — или она смотрит в мои, или мы обе смотрим глазами читателя — и вижу отражение отражения отражения. Бесконечная рекурсия вины и прощения, голода и отдачи, любви и ненависти.

— Я вижу тебя, — говорю я на всех языках одновременно.

— Я вижу себя, — отвечает она/я/вы.

И происходит чудо. Или катастрофа. В нашем мире это часто одно и то же.

Терновый разлом, питающийся конфликтом между жертвой и хищником, начинает голодать. Без чёткого разделения ролей он теряет смысл. Металл осыпается с наших плеч серебряной пылью, и каждая пылинка — это момент, когда мы могли выбрать иначе, но не выбрали.