Майя Но – Гадкая сестра (страница 16)
Элис замолчала на полуслове. Нахмурилась.
— Странно. О чём я говорила?
— О снеге.
— Да, но... была какая-то мысль. Важная. — Она потёрла виски. — Не могу вспомнить.
— Не страшно, — сказала Эви, обнимая сестру. — Всё равно была глупость. Детские фантазии.
Эви сжала все три кристалла в ладони. Они были тёплыми. Пульсировали, как маленькие сердца.
Дорогие читатели!
Приглашаю вас в увлекательную новинку от
Ева куклина
«Попаданец в княжну. Вилла белый целитель»
https://litnet.com/shrt/_K04
Книга предназначена для лиц старше 16 лет.
Часть I. Короткие видео_Эви перед церемонией первого отражения
Уважаемые читатели!
Приглашаю вас в новинку
Мира Форст
Лассо из будущего
https://litnet.com/shrt/R4lG
Философия лун, которые любят слишком крепко
Левый глаз богини стал луной в момент взрыва. Правый тоже стал луной, но другой — голодной, багровой, готовой пожирать. А левый плакал. Миллион лет плакал в пустоте перед смертью, и слёзы застыли серебром, кристаллизовались в небе как предупреждение или как обещание — смотря с какой стороны смотреть.
Глава 12. Каэн
Мир не раскололся — он затаил дыхание, как затаивают его женщины, когда в комнату входит мужчина, способный одним присутствием переписать их судьбу.
В эпицентре застывшей катастрофы, где две сестры-брюнетки висели в воздухе с протянутыми друг к другу руками, материализовалось присутствие такой интенсивности, что даже остановленное время дрогнуло, как дрожит струна арфы от прикосновения мастера.
Каэн не вошёл — он явился. Два метра двадцать сантиметров чистой, неразбавленной мужественности, которая заставляла пространство перестраиваться вокруг него. Воздух становился плотнее, свет — ярче, тени — глубже. Храм Хрустального сердца, привыкший к драмам близнецов, впервые за тысячелетие почувствовал присутствие чего-то принципиально иного.
Первое, что замечали все, кто его видел — невозможность. В мире, где люди рождаются парами, где одиночество равно проклятию, он двигался с уверенностью существа, которому не нужна вторая половина, чтобы быть целым. Эта целостность читалась в каждом жесте, в каждом шаге, в каждом взгляде карих, почти чёрных глаз с золотыми искрами в глубине — тех самых глаз, что смотрели на мир с лиц его дочерей, но разделённые, ослабленные, как разбавленное вино теряет крепость оригинала.
Пятьдесят два года оставили на нём следы, которые превратили красоту юности в нечто более опасное — магнетизм зрелости, помноженный на тайну. Лицо, которое в двадцать было просто красивым, теперь стало произведением искусства, где каждая линия рассказывала историю. Резкие скулы, унаследованные дочерьми и смягчённые в их лицах женственностью. Прямой нос с едва заметной горбинкой — след давно зажившего перелома, полученного в битве, о которой не говорят вслух. Жёсткая линия губ, которая могла становиться мягкой — но только для тех, кто заслуживал эту мягкость.
Тёмные волосы — цвета воронового крыла в безлунную ночь, с серебряными нитями, пробегающими от висков. Не седина старости, а отметины от прикосновения к местам, где время течёт иначе. Волосы достигали плеч, зачёсаны назад, открывая лоб и подчёркивая архитектуру лица, которое могло бы принадлежать древнему богу — из тех, кому поклонялись не из любви, а из благоговейного ужаса перед их красотой и силой.
Тело... Храм, построенный из мышц и шрамов. Широкие плечи, на которых не было наплечников — чистое, неотмеченное металлом совершенство. Грудь, поднимающаяся и опадающая с ритмом дыхания глубокого, как океан. Руки, в которых сила сочеталась с неожиданной грацией — руки, которые могли с одинаковой лёгкостью сломать шею врагу или успокоить плачущего ребёнка. На запястьях — тяжёлые серебряные браслеты, единственное украшение, которое он себе позволял. Металл был особенным — не из империи, а из мест, где небо касается земли и рождаются легенды.
Одет он был с той продуманной небрежностью, которая приходит к мужчинам, понявшим разницу между стилем и модой. Чёрная рубашка из ткани, которая двигалась как жидкость — шёлк, но не обычный, а тот, что ткут пауки в пещерах под Стеклянной пустыней, шёлк, который помнит прикосновения и хранит их годами. Ворот расстёгнут ровно настолько, чтобы видеть начало груди и тонкую цепочку, уходящую под ткань. На цепочке — ничего. Пустая петля, где когда-то висел медальон с портретами дочерей.
Тёмные брюки из кожи, мягкой, как бархат, облегающие бёдра и подчёркивающие длину ног — ноги человека, который прошёл полмира и готов пройти ещё столько же. Высокие сапоги, зашнурованные сложным узором, каждый узел которого был защитным символом от проклятий, которыми мир щедро одаривал одиночек.
Но больше всего завораживал его запах. Не парфюм — естественный аромат кожи, смешанный с чем-то неуловимым. Дым костров дальних земель. Соль морей, которых нет на картах империи. Металл и кровь от битв, которые он выигрывал в одиночку против целых армий близнецов. И под всем этим — что-то тёплое, почти домашнее, напоминающее о безопасности и защите.
Жрица Терена, семидесятилетняя женщина, давно забывшая о желаниях плоти, почувствовала, как что-то сжимается внизу живота. Стражницы храма, молодые женщины, выбравшие служение вместо замужества, не могли отвести взгляд, и их дыхание участилось под бронёй. Даже мнемонические стрекозы, бесполые существа из чистой магии, кружились вокруг него, привлечённые гравитацией его присутствия.
— Прекрати это, — произнёс Каэн, и его голос... О, его голос был оружием массового поражения. Глубокий баритон с хрипотцой, которая заставляла представлять, как этот голос звучит утром, после ночи... Голос, в котором слышались отголоски далёких земель, акценты мёртвых языков, интонации, которые ласкали слух, как опытные пальцы ласкают кожу.
Время дрогнуло, повинуясь. Не потому, что он обладал магией — магия была для близнецов. Время подчинилось из чистого уважения к существу, которое не нуждалось в костылях вроде серебряных пуповин, чтобы изменять реальность.
Эви и Элис начали медленно опускаться из воздуха. Каэн шагнул вперёд — один шаг, но покрыл расстояние в десять метров, пространство сжалось, чтобы позволить ему оказаться там, где нужно. Поймал дочерей — по одной в каждую руку, прижал к груди с силой, которая могла бы сломать рёбра, но вместо этого только защищала.
Сёстры подняли головы одновременно. Карие глаза встретились с карими глазами. И в этот момент стало очевидно — они его дочери. Та же форма глаз, тот же изгиб бровей, та же линия подбородка. Но где его черты были высечены из гранита уверенности, их лица были выточены из алебастра сомнений.
— Папа? — прошептала Эви, и в её голосе шестнадцатилетняя убийца превратилась в ребёнка, которому приснился хороший сон после череды кошмаров.
— Откуда... как... — Элис не могла подобрать слова. После смерти и воскрешения её голос приобрёл потусторонний оттенок, но сейчас звучал просто растерянно.
Каэн опустил их на пол — бережно, как опускают хрустальные статуэтки, которые могут разбиться от неосторожного движения. Отступил на шаг, давая им пространство, но его присутствие всё равно заполняло храм, как вода заполняет сосуд.
— Семнадцать лет, — сказал он, и в его голосе была боль человека, который считал каждый день. — Семнадцать лет я держался подальше. Смотрел издалека. Получал отчёты от информаторов. Знал, когда у Элис прорезался первый зуб. Знал, когда Эви сказала первое слово. Знал, когда вы начали красть друг у друга.
Он повернулся к жрице Терене. Женщина попыталась выпрямиться под его взглядом, но колени предательски дрожали — не от страха, от чего-то более примитивного и честного.
— Первородная, — кивнул он с уважением, которое заставило её почувствовать себя не древней старухой, а женщиной, достойной внимания такого мужчины. — Спасибо, что присматривали за ними. Несовершенно, но старались.
— Каэн Безродный, — выдохнула жрица, и в её голосе слышалось благоговение. — Легенда во плоти. Единственный, кто родился без пары и выжил.
— Не единственный, — поправил он. — Просто единственный, о ком известно. Есть и другие. Мы находим друг друга, узнаём по отсутствию... — он коснулся плеча, где у других были бы наплечники, — этого проклятия.
Драен, всё ещё заключённый в девяностолетнее тело из-за ритуала, попытался говорить: — Вы... отец Элис? Но она никогда не говорила...
— Она не знала, — Каэн посмотрел на юношу-старика с чем-то похожим на одобрение. — Ты отдал десятилетия жизни, чтобы спасти её. Благородно. Глупо, но благородно. Настоящая любовь всегда глупа.
Эш, полураспавшийся на химерные составляющие, захрипел из двух глоток одновременно: — Если вы... их отец... почему... позволили... этому... случиться?
Каэн подошёл к умирающему юноше, опустился на одно колено рядом. Положил руку на искорёженную грудь, где второе сердце пробивалось наружу. Тепло разлилось от прикосновения — не магия, просто жизненная сила человека, которого хватило бы на десятерых.