Майя Но – Гадкая сестра (страница 15)
Жрица Терена ударила посохом из позвоночника Первой богини о пол. Звук прокатился не волной — спиралью, закручиваясь вокруг сражающихся, создавая клетку из вибрации. Каждая вибрация была словом на языке, который существовал до разделения на звук и смысл. Языке, где говорить означало творить, где назвать вещь значило создать её.
— Закон первого выбора, — произнесла она, и каждое слово оставляло шрамы на реальности. Воздух трескался, как стекло, там, где проходили звуковые волны. — Когда встречаются два носителя тернового разлома, они должны выбрать. Слиться и стать новым существом — не суммой двух, а произведением, чем-то качественно иным. Или разделиться навсегда, потеряв возможность касаться друг друга даже взглядом — проклятие хуже смерти для близнецов.
Эви ответила мгновенно, голосом, в котором звучали все украденные голоса Элис — детский шёпот семилетней, смех десятилетней, плач тринадцатилетней, крик шестнадцатилетней: — Слияние! Я хочу её всю! Каждый атом! Каждую мысль! Каждый несделанный вдох! Каждое слово, которое она могла бы сказать! Каждую слезу, которую могла бы пролить! Я хочу её прошлое, настоящее и все возможные будущие!
Все взгляды обратились к Элис. К той, что умерла девушкой и воскресла чем-то иным. К той, чьи вертикальные зрачки теперь видели спектр за пределами света — цвета, для которых у человечества нет названий, потому что человеческий мозг отказывается их обрабатывать. К той, что улыбалась ртом, в котором было слишком много зубов — не физически, метафизически, зубов в измерениях, которые человеческий мозг отказывался считать.
— Я выбираю третье, — произнесла Элис голосом, который эхом отразился от стен храма, умножаясь, искажаясь, превращаясь в хор. Каждое эхо говорило разными интонациями — одно с любовью, другое с ненавистью, третье с безразличием, четвёртое с голодом. — Я выбираю стать пустотой, которая пожрёт нас обеих. Я выбираю небытие. Я выбираю конец всей этой пародии на близость.
Храм содрогнулся. Не от землетрясения — от онтологического шока. Реальность не была готова к третьему варианту. Законы мироздания, написанные на костях мёртвой богини, не предусматривали отказа от бинарного выбора.
Сердце богини раскололось полностью. Звук был не громким — интимным, как треск льда под ногами за мгновение до того, как провалишься. Изнутри показался глаз. Огромный. Не в смысле размера — в смысле восприятия. Глаз, который видел всё одновременно. Прошлое, где он ещё не открылся. Настоящее, где он открывался. Будущее, где он уже всё увидел и закрылся обратно.
Радужка глаза состояла из переплетённых тел — миллионов близнецов, слившихся в единый узор. Зрачок был дырой в ничто — не в пустоту, а в отсутствие самой возможности существования. Белок глаза пульсировал венами, по которым текло не кровь, а время — прошлое смешивалось с будущим, создавая невозможное настоящее.
Глаз спящей богини, которая начала просыпаться.
И первое, что она увидела — две девочки, играющие в то, во что играла она сама, прежде чем разорвать себя пополам от одиночества.
Богиня улыбнулась.
Тысячей ртов одновременно.
Каждый рот открылся в разных точках храма. В стенах. В полу. В воздухе. В телах присутствующих — стражники кричали, когда их грудные клетки раскрывались улыбками, полными человеческих зубов. Некоторые рты были размером с человеческие. Другие — крошечные, как поры на коже. Третьи — огромные, способные проглотить здание.
И все они говорили одновременно, создавая какофонию, в которой, если прислушаться, можно было различить слова:
— МОИ ДЕТИ. МОИ ОСКОЛКИ. МОИ ОШИБКИ. ВЫ ДУМАЕТЕ, ЧТО ИЗОБРЕЛИ ПОГЛОЩЕНИЕ? Я РАЗОРВАЛА СЕБЯ, ЧТОБЫ НЕ СОЖРАТЬ САМУ СЕБЯ. НО ГОЛОД ОСТАЛСЯ. В КАЖДОМ ОСКОЛКЕ. В КАЖДОМ БЛИЗНЕЦЕ. В КАЖДОЙ ПАРЕ.
Эви и Элис перестали сражаться. Невозможно драться, когда пол под тобой превращается в язык, стены — в горло, а потолок — в нёбо. Храм больше не был зданием. Храм стал ртом богини. И этот рот готовился глотать.
— ВЫ ХОТИТЕ СЛИТЬСЯ? — тысяча ртов рассмеялась, и смех был похож на предсмертный хрип вселенной. — Я ПОКАЖУ ВАМ СЛИЯНИЕ. Я ПОКАЖУ, ЧТО БЫВАЕТ, КОГДА ДВЕ ДУШИ СТАНОВЯТСЯ ОДНОЙ. ПОКАЖУ НА СОБСТВЕННОМ ПРИМЕРЕ.
Пространство начало схлопываться. Не метафорически — геометрия искажалась, углы становились острее, прямые линии сворачивались в спирали. Всё в храме начало стягиваться к одной точке — к глазу богини.
Драен попытался двинуться к Элис, но его тело больше ему не подчинялось. Мёртвый близнец внутри проснулся полностью и боролся за контроль. Две воли в одном теле создавали паралич — каждое движение отменялось противоположным намерением.
Эш — или то, что от него осталось — расползался по углам. Буквально. Его тело теряло, превращаясь в амальгаму из двух существ, которые больше не могли притворяться одним. Рука тянулась в одну сторону, нога — в другую. Голова поворачивалась на триста шестьдесят градусов, пытаясь смотреть одновременно глазами живого и мёртвого.
Жрица Терена упала на колени. Её древние кости не выдерживали давления пробуждающейся богини. Мёртвые наплечники на её плечах начали петь — погребальную песню для мира, который заканчивался.
А в центре этого коллапса стояли две сестры. Эви и Элис. Их наплечники всё ещё переплетались, но теперь не боролись — тянулись друг к другу, признавая родство. Терновый разлом узнавал терновый разлом. Металл, выкованный из рёбер богини, стремился воссоединиться.
— Нет, — прошептала Элис, но её голос потонул в рёве тысячи ртов богини.
— Да, — прошептала Эви, и её голос странным образом прорезался сквозь шум, чистый и ясный, как колокольчик в буре.
Их руки коснулись.
И мир треснул пополам.
Ночь перед церемонией первого отражения _ I. Час вора
В ту ночь, когда Эви решила украсть последнее, что осталось от её сестры, она плакала так, что слёзы падали на собственные руки и горели.
Не метафорически.
Потому что слёзы близнецов, которые готовятся совершить непоправимое, содержат что-то едкое — смесь соли, раскаяния и той особой химии предательства, что разъедает кожу, оставляя крошечные ожоги. К утру на её ладонях будут следы. Как стигматы. Как улики, которые невозможно скрыть. Но к утру будет уже поздно. К утру всё изменится. К утру Эви станет одной, а Элис... Элис станет воспоминанием, запечатанным внутри чужого тела.
Обе луны висели на небе.
Серебряная мать на западе — огромная, холодная, источающая свет цвета замёрзшего молока, того оттенка белого, что бывает только у вещей, переживших смерть и не заметивших этого. Багровая пожирательница на востоке — меньше, но ярче, набухшая, как клещ, напившийся крови, пульсирующая тем красным светом, что заставляет сердца биться быстрее, а мысли — становиться опасными.
Между ними — полоса сумерек.
Линия разлома.
Место, где рождались цвета без названий.
Эви стояла у окна своей башни и смотрела на цитадель зеркальных душ внизу. Столица империи раскинулась, как драгоценное ожерелье, брошенное на чёрный бархат ночи. Башни из опалового стекла ловили свет обеих лун и расщепляли его на тысячи оттенков, создавая иллюзию радости, которой никто внутри этих башен не чувствовал. Висячие сады пылали тревожным алым — цветы-хамелеоны чувствовали то, что ещё не случилось, но обязательно случится.
Эви повернулась к кровати.
Элис спала, сложив руки на груди, как покойница, которую уже подготовили к погребению, но забыли положить в гроб. Лицо восковое. Дыхание едва заметное. На шее — ошейник сновидений, тонкая цепочка с опалом, который пульсировал слабым светом, удерживая сознание сестры на дне искусственного забытья.
— Прости, — прошептала Эви в пустоту комнаты. — Прости за то, что я люблю тебя неправильно. Прости за то, что моя любовь похожа на голод.
Никто не ответил.
Она открыла шкатулку.
....
Сцена: первый снегопад, им семь. Стоят в саду, запрокинув головы, ловят снежинки ртом. Элис рассказывает что-то — историю о том, как она представляет, что каждая снежинка — это душа ребёнка, который ещё не родился, и они спускаются с неба, чтобы найти своих будущих матерей. Её глаза светятся. Голос полон той особенной нежности, что бывает только у детей, которые ещё верят в чудеса.