Майя Кучерская – Творческое письмо в России. Сюжеты, подходы, проблемы (страница 24)

…Прочтите баллады Одоевцевой <…> Скажите, есть ли по-Вашему сходство и с кем. Это, заметьте, написано до Н. Тихонова и дальнейшего. До вообще какой-либо советской баллады, —

варьировал Иванов эту свою мысль в еще одном письме к тому же адресату346.

Но, пожалуй, самый характерный сюжет для литературной ситуации вокруг баллады, которая сложилась на рубеже 1910–1920-х годов, на наш взгляд, связан не с этими, очевидными фигурами, а скорее с теми, кто прошел по касательной к главным тогдашним событиям в истории жанра. Именно в этом сюжете особенно проявляется корреляция между ученичеством, литературной игрой и жанровым прорывом. Мы имеем в виду поэтессу, которую обычно не числят среди мастеров переводной или оригинальной баллады, – Елизавету Полонскую – и мэтра, который к этому жанру вообще не имел никакого отношения, – Виктора Шкловского.

Сюжет, таким образом, получается парадоксальным, а завязку его надо искать в буднях переводческого семинара. Все началось опять-таки с Киплинга, которого на этот раз взял на вооружение К. И. Чуковский.

На одно из занятий, – вспоминает Полонская, – Корней Иванович принес плотную небольшую книгу в добротном переплете и сообщил нам, что прочтет баллады Киплинга, которых в России еще не знают. Чуковский своим могучим, гибким голосом продекламировал нам «Балладу о Востоке и Западе», а потом, вне себя от восхищения, повторил ее строфа за строфой, переводя прозой с листа на русский язык. После окончания занятий я попросила его дать мне книгу домой на одну ночь. Дома я переписала английский текст полюбившейся мне баллады, а утром, перед службой, отнесла книгу Чуковскому на квартиру. Никому не говоря, я начала переводить «Балладу о Востоке и Западе»347.

Дальнейшие события отмечены резкостью сдвигов. Перевод, сначала затеянный в пространстве учебы и игры – как своего рода семинарское задание, о выполнении которого нужно отчитаться перед учителем, – вдруг напечатан, да еще на первых страницах престижного издания. Студийное упражнение становится литературным фактом: «Перевод так понравился» Чуковскому,

что он велел мне переписать текст моего перевода начисто и принести на следующее занятие, что я и сделала. Он показал мой перевод в редакции журнала «Современный Запад», где еще только готовили первый номер. Чуковский сказал мне: «Если понравится, то напечатаем». К моему удивлению и гордости, моим переводом баллады Киплинга открылся первый номер нового журнала348.

Следующий ход – к оригинальной балладе – делается тоже с оглядкой на мэтров, но тем неожиданнее оказывается маневр: Полонская смещает студийные балладные опыты, вооружившись недавно переведенным Киплингом, а Киплинга (и внушаемый им anxiety of influence349) смещает, вооружившись студийной иронией.

Прежде всего в «Балладе о беглеце», написанной Полонской весной 1922 года, обнаруживается сходство именно с киплинговской «Балладой о Востоке и Западе». В построении периодов своего стихотворения поэтесса следует логике рамочных четверостиший недавно сделанного ей перевода. Сначала в них дана универсальная формула:

О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут, Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный господень суд. У власти тысячи рук И два лица. У власти тысячи верных слуг И разведчикам нет конца.

А затем то, что выше постулировалось как абсолютная закономерность, переворачивается и опровергается формулами-антитезами с союзом «но»:

Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род, Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает? Но тайное слово знаем мы… Тот, кому надо бежать, – бежит, Всякий засов для него открыт.

Целую россыпь приемов Полонская использует, как бы следуя за своим переводом Киплинга, – систему повторов, опорные рефрены, скандирование параллелизмов, нагнетение градационных каскадов; особенно нажимает она на балладную силлогистику в духе Киплинга: «Кто знает ночного тумана путь, знает его привал»; «Но кто вора с границы задумал догнать, тому отдыхать не след» («Баллада о Востоке и Западе») – «Тот, кому надо бежать, – бежит»; «Но тот, кому надо скрываться, скрыт»; «Но тот, кому надо уйти, – уйдет» («Баллада о беглеце»).

Вместе с тем Полонская подхватывает иронический балладный тон своих товарищей-студийцев. Многие строки в «Балладе об извозчике» Одоевцевой или «Балладе о дезертире» Познера воспринимаются как пародия на английскую балладу, в которой утрируются ее динамические приемы350. Познер, как кажется, насмешливо нагнетает балладный синтаксис именно Киплинга:

Там справа скала и слева скала, терновник и груды песка… Услышишь, как щелкнет затвор ружья, но нигде не увидишь стрелка… И когда настала четвертая ночь, дезертир на дерево влез. Справа лес и слева лес, и со всех сторон лес. («Баллада о дезертире»)

А Одоевцева в «Балладе об извозчике», наоборот, пародийно замедляет действие, доводя до абсурда идею балладной динамики. Стоит сравнить – у Киплинга: «Вороной летел как юный олень, но кобыла как серна неслась»; у Одоевцевой:

Извозчик дернет возжей, Лошадь дернет ногой, Извозчик крикнет: «Ну!» Лошадь поднимет ногу одну, Поставит наземь опять, Пролетка покатится вспять, Извозчик щелкнет кнутом И двинется в путь с трудом.

Полонская подхватывает иронию студийцев, форсируя балладные формулы и нарочито опрокидывая их в примитив – причем так, чтобы они воспринимались как перевод с иностранного языка:

Но город – не шахматная доска. Не одна тысяча улиц в нем, Не один на каждой улице дом. В каждом доме не один вход — Кто выйдет, а кто войдет!

То, что стихотворение Полонской сплошь состоит из внутристудийных кодов, конечно, неудивительно. Важнее другое: балладное творчество в атмосфере «Всемирной литературы» располагало к соперничеству – с предшественниками, учителями, друг с другом. Участники семинаров соревновались в новизне, неожиданности приемов, смелости жанровых сломов. В их балладах один ход причудливее другого.

Вот Одоевцева издевательски связывает «далековатые идеи» – поломку водопровода и происки дьявола в образе председателя Домкомбеда («Баллада о том, почему испортились в Петрограде водопроводы»). Вот Познер прокручивает весь сюжет баллады и предсмертные мысли героя в одной строке финального двустишия («Баллада о коммунисте»):

Дом, телефон, путь, крестьян, лоб комиссара, тюрьму… И двенадцать сестер, двенадцать пуль заглянули в сердце ему.

Вот Тихонов стремится обмануть ожидания читателей, вдруг сведя на нет миссию синего пакета («Баллада о синем пакете»):

Письмо в грязи и в крови запеклось, И человек разорвал его вкось. Прочел – о френч руки обтер, Скомкал и бросил за ковер: «Оно опоздало на полчаса, Не нужно – я все уже знаю сам».

В этой гонке за новизной Полонской удалось сделать свой ход на опережение: актуализировав внутристудийную игру, она избрала героем своей баллады одного из преподавателей студии – Виктора Шкловского.

Спустя менее чем десятилетие вождь формалистов превратится в одного из главных литературных персонажей эпохи – в прототип, пародийную мишень, «эпохальный тип», «авторскую литературную личность». Он выступит и как герой своих книг, беллетристических и филологических. При этом присутствие его как действующего лица будет заметно в очень многих произведениях современников: петербургский и петроградский периоды его жизни отразятся в «Повести о пустяках» К. Тимирязева (Ю. Анненкова), эпизод с «Домом искусств» – в «Сумасшедшем корабле» О. Форш, киевский сюжет – в «Белой гвардии» М. Булгакова351, берлинский этап оставит след в «Даре» В. Набокова, эпоха после эмиграции – в «Скандалисте» В. Каверина, «У» и «Поэте» Вс. Иванова. Похоже, и А. Платонов некоторые черты своего Сербинова из «Чевенгура» увидит именно в Шкловском, под впечатлением их воронежских встреч352.

Авторы романов будут состязаться с прототипом в игре слов, комически переиначивая его фамилию по аналогии: местечковый Шклов обрастет другими городками в черте оседлости: Шполы (Шполянский в «Белой гвардии»), Житомир и Вильно (Житомирский и Виленский в «Повести о пустяках»). Устные выступления и тексты знаменитого формалиста отзовутся в романах причудливым эхом – цитатным353, пародическим, пародийным354. Он станет узнаваться по внешним приметам, стилю поведения, сюжетам из биографии355. Шкловский будет иногда и сам не прочь объявить себя прототипом «романов с ключом». Так, он подтвердит, что оказался «одним из дальних персонажей» «Белой гвардии» Булгакова356 и найдет «полемику» с собой в «У» Вс. Иванова, добавив не без кокетства, что отмечает это «просто для аккуратности»357.

Однако началось все с Полонской: именно она первой вывела Шкловского в качестве персонажа в своей «Балладе о беглеце». Поводом для превращения автора статьи «Искусство как прием» в балладного героя стали его игра в прятки с ЧК и побег за границу. Этот сюжет студийцы и прочие посвященные не могли не истолковать как заговорщицкий, тем более что слишком свежа была память о трагической гибели главного наставника молодых поэтов Гумилева (спустя год Одоевцева напишет о нем балладу, которую так и назовет – «Баллада о Гумилеве»). В рукописи мемуарных глав Полонская ставит два этих имени рядом и связывает со своей балладой: «Расстрел Гумилева – арест Шкловского. Кронштадтское восстание. Беглец»358.