Майя Герман – Без права вернуться (страница 11)

Внутри меня что-то щёлкнуло — словно последний рубеж моего сопротивления дал трещину. Собрав остатки сил, я жалобно прошептала, почти задыхаясь от отчаяния:

— Пожалуйста… умоляю, оставь меня. Не трогай… Это слишком для меня. Через три дня я улетаю домой. Позволь мне провести это время спокойно. Я и так пережила слишком много эмоций из-за нашего с тобой знакомства…

Мой голос дрожал, слова рвались наружу. Но на губах Халида лишь заиграла лёгкая улыбка — холодная и пугающе уверенная. Без лишних слов он мягко, но решительно закрыл мой рот ладонью, будто заставляя замолчать не только меня, но и саму мою суть.

Затем он легко, словно я ничего не весила, поднял меня на руки и унёс в глубину яхты — в каюту, погружённую в тишину и сумрак. Опустил меня на широкую постель с плотной простынёй, словно укладывал сокровище, которое больше никогда и никому не отдаст.

Не дожидаясь моего согласия — как изначально у нас повелось, — Халид начал снимать с меня платье. Он делал это медленно, будто разворачивал запретный дар. Тонкий шёлк послушно соскользнул вниз, обнажая тело: горячее, дрожащее, беззащитное. Сначала он коснулся моих коленей ладонями — мягко, почти бережно, — но в следующее мгновение его пальцы мёртвой хваткой вцепились в мои бёдра, властно раздвигая и удерживая их.

Его губы скользили по моему телу — по животу, груди, снова спускаясь ниже. Он метался, словно обезумев от желания, жадно вдыхая мой запах и впитывая его каждой клеточкой, будто пытался насытить вечный голод своей души. Его пальцы коснулись лодыжек, властно обхватили ступню, и он принялся целовать мои пальцы один за другим — настойчиво, как в каком-то древнем, священном ритуале.

— Ты моя, — шептал он, обжигая кожу дыханием. — От кончиков волос до кончиков ног. Я запомню каждый миллиметр тебя.

Халид прижал мой затылок к матрасу, резко сжав волосы у самых корней. Я вскрикнула — не столько от боли, сколько от захлестнувшей меня волны ярости, страха и невольного, пугающего возбуждения.

— Вот так… — выдохнул он мне в висок. — Не сопротивляйся. Ты же знаешь, что это нужно тебе не меньше, чем мне.

Он вошёл в меня резко, как шторм. Я задохнулась от этого напора. Его движения были грубыми, сокрушительными, но при этом невыносимо чувственными — словно он хотел не просто обладать телом, а разрушить саму мою душу.

Затем он поднял меня с кровати, прижал к стене и снова вошёл, сдавив ладонью мою шею.

— Ощути, насколько ты живая, — хрипло выдохнул он. — Это не сон и не мираж. Это я. Это ты. Это мы.

Затем он повалил меня на ковёр и, намотав мои волосы на кулак, заставил выгнуться навстречу его бешеному ритму. Он брал меня сзади — жёстко, неоспоримо, словно вколачивал в моё сознание единственную истину. И каждый его толчок звучал как окончательный приговор:

— Ты — моя.

Не давая мне даже мгновения, чтобы отдышаться, он поднял меня с пола и бросил обратно на постель. Схватив за щиколотки, Халид резко развёл мои ноги и встал между ними.

— Смотри на меня, — приказал он. — Я хочу видеть, как ты таешь. Как горишь. Только для меня.

Он входил в меня снова и снова. Сильнее. Жёстче. Будто доказывал что-то себе, мне и всему миру. Я вскрикивала, пыталась увернуться, но всё было напрасно — он держал меня мёртвой хваткой, как добычу, которую невозможно отпустить. В какой-то момент он наклонился, коснувшись языком моих губ, шеи и скул.

— Даже если ты улетишь в свою холодную Россию, я всё равно останусь внутри тебя. Знаешь, почему? — прошептал он, опускаясь всё ниже. — Потому что сейчас ты запоминаешь меня телом. А тело никогда не врёт.

Он перевернул меня на живот и, навалившись всем весом, снова вошёл. Ритм становился неистовым. Халид сжимал мои бёдра так, что его пальцы оставляли следы, а губы — невидимые ожоги.

— Так хорошо… — выдохнул он. — Ты слышишь, как ты стонешь? Слышишь себя?

Я вжималась в подушки, пытаясь проглотить крик, но не могла. Грудь тёрлась о простыню, спина выгибалась. Халид удерживал мои руки, прижав запястья одной ладонью к матрасу, а второй продолжал скользить по моему телу.

Затем он снова перевернул меня лицом к себе.

— Я не закончил, — прошептал он совсем тихо.

Уложил меня поудобнее и устроился между моих ног.

— Вот так… Моя хорошая девочка. Моя Агата.

Он начал медленно. Глубоко. Ровно. Он смотрел мне прямо в глаза, заставляя чувствовать каждое движение, каждую пульсацию.

— Ты моя слабость. Моё безумие. И теперь — моя зависимость.

Я не выдерживала — не того, что он делал, а того, как он это делал. Словно он действительно сливался со мной в одно целое. Потом он сел и усадил меня сверху. Сжимал грудь ладонями, целовал шею, подбородок, губы. Он поднимал меня на пик снова и снова, пока я не закричала, окончательно потеряв контроль:

— Господи!

А он смотрел на меня снизу вверх и шептал:

— Ты забыла, кто я? Я твой бог, Агата. Я творец этого безумия. И ты молишься мне, даже если сама этого не осознаёшь.

Когда всё закончилось, я лежала на нём, обессиленная, будто выброшенная на берег волна. Его грудь ходила ходуном, дыхание срывалось, и только руки всё ещё крепко держали меня, словно он боялся, что я исчезну. Он провёл ладонью по моей спине, потом ниже, мягко приподнял моё лицо за подбородок и, глядя в глаза, прошептал:

— Ты горишь. Ты вся пульсируешь. Ты чувствуешь?

Я едва заметно кивнула. Халид усмехнулся и, аккуратно выскользнув из-под меня, нагой пересёк каюту. У столика он на мгновение замер, разливая вино, а затем, сделав пару глубоких затяжек, застыл с закрытыми глазами. Из его лёгких медленно выплыл дым, мгновенно окутав комнату терпкой, сладковатой пеленой.

Он обернулся и пошёл обратно, неся в руках два бокала — его движения в этом сизом тумане казались хищными и в то же время невероятно ленивыми.

— За женщину, которая умеет сходить с ума красиво, — произнёс он, слегка чокаясь со мной. — И заставляет терять рассудок в ответ.

Я выпила, прикрыв глаза. Горло обожгло, но приятно.

— Пойду в душ, — прошептала я едва слышно.

Он промолчал. Только смотрел мне вслед, вглядываясь в мой обнажённый силуэт, скользящий между теней. Откинувшись на спинку кресла, Халид снова выпустил дым в потолок, а затем медленно поднялся. По пути в душ он включил джакузи: каюту наполнил ровный гул, а огромная чаша начала стремительно заполняться теплой водой, взбивая пышные облака белоснежной пены. В полумраке мерцали подсвечники, и дрожащее пламя отражалось в лакированных панелях, когда он шагнул в пар за моей спиной.

Я стояла под тугими струями воды, волосы тёмной волной стекали по спине. Я намыливала плечи и грудь, когда кожей почувствовала его жар.

— Ты думала, я позволю тебе так просто смыть мои поцелуи? — прошептал он, прижимаясь своим горячим телом к моей мокрой спине.

Я вздрогнула, хотела ответить чем-то колким, но слова застряли в горле. Его руки уже обвили мою талию, скользнули выше, уверенно и нежно сжимая грудь. Халид развернул меня к себе, вода хлестала нам в плечи, в лица. Он подхватил меня на руки и, прижав к холодной плитке, с какой-то сдержанной яростью резко вошёл. В его взгляде снова вспыхнуло это животное неистовство охотника, уверенного, что жертва не вырвется.

— Ты вся моя. Слышишь? — хрипел он. — Мокрая, дрожащая, безоружная. И я буду брать тебя, пока ты не забудешь, кто ты. Пока не останется лишь твоё «я».

Мы снова растворились друг в друге. Под водой, в жаре душа, в хлопках тел, в каплях, что стекали по моим соскам, по его груди, по нашим губам. А потом, когда я, дрожащая и безвольная, обмякла в его руках, он не дал мне упасть. Сняв полотенце с крючка, он закутал меня, прижимая к себе.

— Теперь, — выдохнул он, заглядывая в мои глаза. — Теперь — туда, где вода будет ласкать нас обоих так же, как я ласкаю тебя.

Он отнёс меня на руках бережно, словно самую большую ценность в своей жизни. Джакузи пенилось под рассеянной тёплой подсветкой; над водой поднималось лёгкое облако пара, тая среди лакированных деревянных стен.

Халид посадил меня в горячую воду и сам опустился рядом. Пузырьки пенились, вода ласкала кожу, но его пальцы были горячее. Обвив мои колени, он раздвинул их и снова вошёл — медленно, до самого конца.

— Вот так… — шептал он, обжигая поцелуями шею. — То, что между нами, — это больше, чем желание. Больше всего, что я когда-либо ощущал.

Вода мерно всплескивала, пульс гулко отдавался в висках. Халид держал меня крепко, двигаясь с гипнотической ритмикой, а затем на выдохе произнёс:

— Сегодня ты стала моей навсегда.

…Позже, когда пар от джакузи рассеялся, мы снова оказались в спальне. Я лежала обессиленная, обнажённая на простынях, в полузабытьи, с ощущением, что всё вокруг — не реальность, а лихорадочный сон. Халид был рядом. Присев на край кровати, он какое-то время молчаливо любовался мной.

— Я утонул в тебе, сказка, — сказал он наконец. — Это было… великолепно.

Он не пообещал ни любви, ни будущего. Только эти слова. Но в его интонации чувствовалась безапелляционность: он взял своё — и отныне это принадлежит лишь ему.

Подойдя к сейфу, Халид достал небольшую коробочку из чёрного бархата. Вынул украшение, похожее на амулет из сказки: крупный, багрово-красный камень в восточной кружевной оправе из платины. Цепочка переливалась на его ладони. Камень походил на рубин, но был крупнее, загадочнее, с такой глубиной, будто внутри пульсировало сердце.