Майкл Стоун – Новое зло. Особенности насильственных преступлений и мотивации тех, кто их совершает (страница 85)
В сообществах или странах, где дети по большей части рождаются у женатых людей (или, как в современной Скандинавии, у пар, которые, как правило, живут вместе, официально никак не оформляя свои отношения) с достаточной эмоциональной зрелостью, разводы или случаи раздельного проживания являются редкостью, а споры об опеке и подавно. Зрелые пары, даже когда расходятся, идут на компромисс, в первую очередь думая не о себе, а о детях. Вмешательство суда здесь требуется редко. Поскольку суды в такой благословенной обстановке не завалены делами, у судей и экспертов достаточно времени, чтобы внимательно и неторопливо изучить детали каждого дела, что максимально повышает вероятность вынесения решения, которое бы действительно отвечало интересам детей. Исходя из моего опыта работы в Скандинавии в течение последних 35 лет, я считаю, что это относится прежде всего к Дании, Норвегии и Швеции. Возможно, в менее густонаселенных частях Соединенных Штатов можно провести такие неспешные переговоры по опеке, однако в крупных городах подобных дел в избытке, и семейные суды едва справляются с их наплывом. Нужное количество подготовленных специалистов не оплатит ни один муниципалитет, который в любом случае не может ради этого урезать расходы на обеспечение общественной безопасности, например на полицию и пожарную охрану. Решения должны приниматься хорошо квалифицированными детскими психиатрами – желательно теми, у кого есть дети, – взаимодействующими с судьями и другими ключевыми сотрудниками суда, которые также являются родителями и способны принимать решения сердцем, а не формально следуя букве закона.
В Нью-Йорке особую проблему представляет культурная неоднородность. Например, район Квинс – самое космополитическое место на Земле, где проживают люди из более чем 120 стран, которые говорят на стольких же разных языках и представляют столько же различных культур. Местные органы опеки нанимают за скромную зарплату работников из разных стран, уровень подготовки которых тоже может быть скромным. При разговоре с детьми о возможном сексуальном насилии требуется много времени и чрезвычайная деликатность, нужно уметь применять игровую терапию, то есть использовать кукол или фигурки животных, с помощью которых ребенок может объяснить то, чего не хотел или не мог выразить словами. У меня сложилось впечатление, что работники службы опеки редко когда владеют этими навыками и располагают временем, чтобы однозначно выяснить, имело ли место насилие. Если девочка отрицает, что отец прикасался к ней неподобающим образом, тут есть несколько вариантов: 1) он никогда не делал ничего подобного, и ее словам следует верить; 2) она чувствует, что у него будут неприятности, если она скажет правду, и она хочет защитить его; или 3) он это делал и пригрозил ей, чтобы она говорила неправду, так что хочет защитить себя.
Иногда в самых вопиющих случаях вопрос об опеке даже не поднимается. Несколько лет назад я работал с 17-летней девушкой, чей отец, высокопоставленный руководитель крупной компании, оплодотворил ее после девяти лет сексуальных домогательств, которые позже перешли в половой акт. Затем он отвез ее вместе с матерью в клинику для абортов, расположенную в нескольких километрах от дома. Мать не протестовала. Справедливости ради, среди моих пациентов были женщины, чьи матери развелись с их отцами сразу же после того, как узнали об инцесте между отцом и дочерью, однако порой деньги играют решающую роль.
Однажды я курировал психиатра-стажера, пациенткой которого была 16-летняя девочка. отец принудил ее к инцесту, после чего у нее развилась депрессия и суицидальные мысли.
Когда она рассказала обо всем матери, та ответила: «Просто смирись с этим, дорогая. Через два года ты будешь самостоятельной, а пока папа приносит хлеб в дом». Тут дело даже не дошло до противостояния между законом и справедливостью, потому что в суд никто не обратился. Девушку, которая сделала аборт, отец предупредил, что, если она расскажет о случившемся, он убьет ее. Родители бросили ее после процедуры. Ей пришлось добираться автостопом 150 км до того места, где она жила. Неудивительно, что у нее случился нервный срыв и она легла в больницу. У нее развился селективный мутизм, и она больше года не рассказывала о случившемся никому из нас. Когда же мы все-таки узнали об этом, мы решили, что в интересах ее безопасности будет разумнее не подавать на отца в суд. Если бы отец предстал перед судом за инцест, ему никогда бы не дали пожизненное без права на досрочное освобождение. В конце концов это не было дело об убийстве. Это было дело об инцесте, который еще нужно было доказать. Даже если извлеченный в результате аборта плод и был бы сохранен, эти события происходили за три года до появления общедоступного анализа ДНК, который мог бы подтвердить вину отца. В лучшем случае он получил бы короткий срок, а затем вышел бы на свободу и выполнил свою угрозу. Как говорится, лучше живая собака, чем мертвый лев. Таким образом, чтобы жертва не пострадала, мы посчитали необходимым отказаться от обращения в суд.
В спорах об опеке, в которых мать выдвигает обвинения в сексуальных домогательствах со стороны отца (в отличие от предыдущих примеров, в которых сами матери хранили молчание), мать в подавляющем большинстве случаев права в своих подозрениях и высказывает их с целью защитить ребенка. Практически всегда речь идет о дочери и очень редко – о сыне. Даже если подозрения матери оказываются не вполне обоснованными или даже беспочвенными, она, как правило, руководствуется желанием защитить, а не местью или жадностью, как порой утверждают адвокаты отца. В следующем примере мать выступила в роли разоблачителя в деле об инцесте, которое имело особенно современное звучание, потому что важным его элементом было вмешательство в частную жизнь с помощью интернета.
Семья из Пенсильвании состояла из матери и отца, обоим под 40, и двух дочерей: одной девять, другой пять. Родители недавно разошлись, потому что комментарии обеих девочек наводили на серьезные мысли о том, что отец их домогался. Мать сделала многочисленные записи своих разговоров с дочерями. Пятилетняя девочка говорила: «У меня под кроватью чудовище… Мой папа – монстр». Старшая девочка рассказала матери, что «папа танцует передо мной голым и размахивает своим пенисом [она знала это слово] вверх-вниз и из стороны в сторону». Она сказала учительнице в школе, что ей «страшно смотреть на папу». Старшая девочка также жаловалась своей матери: «Мое влагалище [она знала и это слово] и попа болят». Она боялась вытираться после посещения туалета. Она рассказала матери, что, когда она ложилась спать ночью, «папа притягивал меня к себе, и мне было неловко», добавив, что «у папы больной мозг… он трогал меня за мои интимные места». У нее часто случались ночные кошмары, она металась по кровати и кричала: «Прекрати, папа!» Младшая девочка жаловалась матери, что «папа засунул карандаш в мои интимные места [например, во влагалище]». Более того, отец показывал девочкам порнографические видео, в которых пожилой мужчина пытался завести юную девушку с использованием откровенно сексуальных «приемов» по типу «господин – рабыня». Развратные действия отца заслуживали наказания. Тем не менее ему удалось отсудить опеку у матери. Он утверждал, что она не может доказать свои обвинения, несмотря на все записанные разговоры и видео, и что нельзя детей в возрасте пяти или даже девяти лет вести на перекрестный допрос. Вызывает недоумение, что суд и его эксперты не захотели поверить матери, жалующейся на то, что ее муж растлевал их детей. По статистике, отцы гораздо чаще совершают подобные преступления, чем матери. За 54 года моей психиатрической практики, бо́льшая часть которой была посвящена работе с «пограничными» (пограничное расстройство личности) пациентами, я столкнулся с одним случаем инцеста между матерью и дочерью, двумя случаями инцеста между матерью и сыном (оба сына покончили с собой) в стационаре, двумя случаями инцеста между матерью и сыном на амбулаторных приемах, с двумя случаями инцеста между отцом и сыном в стационаре, а также с одной амбулаторной жертвой инцеста между отцом и сыном, и при этом я повидал десятки амбулаторных и госпитализированных пациенток, которых растлевал отец, отчим, дядя или дедушка. С другой стороны, существуют невинные отцы, ложно обвиненные своими женами в растлении детей. Такие случаи – редкость. Примером может служить дело Дэрила Келли, упомянутое выше. В юридической литературе можно найти и несколько других. Общеизвестно, что мужчины значительно чаще женщин совершают насильственные преступления: убийства, изнасилования, нападения, похищения, а также преступления сексуального характера, включая инцест, создание детской порнографии и торговлю ею. Мать в данном случае следует внимательно выслушать, а все ее страхи и обвинения должны быть тщательно расследованы.
Опасности патронатной опеки: несправедливо обвиненная пара