Майкл Стоун – Новое зло. Особенности насильственных преступлений и мотивации тех, кто их совершает (страница 81)

Многие взрослые школьные стрелки совершали садистское убийство, чтобы справиться с собственным бессилием и неприятием общества. Если Круз совершил 17 убийств, в которых его обвиняют, то они могли служить той же цели и быть построены на том же фундаменте: социальная беспомощность и недавний отказ со стороны девушки. Массовые убийства также часто являются противоядием от чувства безысходности, основанном на предположении, что убийца никогда не сможет реализоваться в жизни: у него не будет ни хорошей работы, ни сексуального партнера, ни крепкой дружбы, ни уважения, ни даже удовлетворения от того, что он оставил свой след на земле – свою маленькую страницу в книге человечества. Это путь к забвению и самоубийству. Здесь даже самоубийство – это фиаско: подтверждение того, что человек никогда не будет признан. Как ценный член общества? Нет. Как святой? Конечно, нет. Как воплощение зла? Возможно. Для такого человека слава превыше бесчестия. Как хорошо известно журналистам, новости о громких убийствах непременно занимают первую полосу. Итак, если отчаявшийся и озлобленный ученик принесет в школу оружие, и его быстро задержат либо арестуют после того, как он ранит или даже убьет одного-двух человек, его ждет «15 минут славы», а затем забвение. С учетом огромного количества убийц, которые применяли огнестрельное оружие, даже убийство трех или четырех жертв означает лишь статью внизу газетного разворота. Но что насчет настоящей бойни? Это уже заголовки газет! Здесь полуавтоматическое оружие дает жаждущему славы массовому убийце как минимум надежду на всеобщую известность. Это помогает объяснить, почему такие люди увлечены именно этим видом огнестрельного оружия. Случаи стрельбы в школах остаются злом, которое не будет изжито до тех пор, пока число противников оружия не превысит число любителей оружия и пока среди граждан полуавтоматическое огнестрельное оружие не будет объявлено вне закона, а также пока не будут проведены реформы, подобные тем, что были приняты в Австралии.

14. Пусть справедливость восторжествует над законом

Современные формы зла, не связанные с насилием, включая комментарий к делам об опеке над детьми и судам, в которых они рассматриваются

Когда мы размышляем о зле, наш разум обычно обращается к актам насилия – похищениям, изнасилованиям, убийствам и пыткам, – особенно если им предшествует планирование, обдумывание или, как это называется в праве, злой умысел[1032]. Вместе с тем существуют и другие действия ненасильственного характера, которые настолько серьезно нарушают социальные нормы или оказывают столь неблагоприятное психологическое воздействие на других, что они вполне могут рассматриваться в обществе как зло. Примером может служить инцест, даже в тех редких случаях, когда жертву уговаривают дать «согласие». Во многих современных делах об опеке мы часто сталкиваемся с тем, что один родитель поступает назло другому, тем самым противореча интересам ребенка. Многие примеры в этой главе будут посвящены ситуациям, в которых все сложилось ужасающе неправильно в юридических вопросах, связанных с опекой, приемными семьями, разводами и сексуальными домогательствами, когда не только уровень несправедливости, но и уровень боли, причиненной пострадавшей стороне, можно назвать злом. Все эти случаи вращаются вокруг разлада в интимных отношениях: худших вещей, которые могут произойти между партнерами до брака, во время брака, после расторжения брака или в случаях, когда родители не состоят в браке, но часто вступают в озлобленные конфликты. Чаще всего споры об опеке возникают после развода – за исключением менее распространенных случаев смерти одного из родителей – и в наши дни, в эпоху «нового зла» они случаются чаще, чем в прежние времена.

Природа, поставив во главу угла сохранение вида, подстроила все так, что для зачатия нужно минут 20, и оно часто приносит удовольствие, в то время как воспитание детей у нашего вида занимает порядка 20 лет. Наслаждение при этом не гарантировано. Споры об опеке над детьми являются свидетельством этого дисбаланса. Многие пары приходят в суды по опеке, получив удовольствие от размножения, но при этом пожалев о некогда данном у алтаря обещании быть вместе «и в горе, и в радости». Как правило, они ищут возможность общаться с детьми и в первую очередь хотят, чтобы они получили надлежащее воспитание и образование. Парадоксально, но в таких спорах оба родителя часто испытывают сильную привязанность к своим детям, несмотря на растущую с годами неприязнь или даже лютую ненависть друг к другу. Это же касается и менее распространенной ситуации, когда распадаются отношения вне брака и ребенок становится пешкой в уродливой игре под названием «право собственности».

Много лет назад – хотя еще на моем веку – когда развод был редкостью, у судов по делам об опеке, вероятно, было мало работы. Число разводов в Соединенных Штатах начало расти только в середине прошлого века, достигнув пика в 1960-х годах, когда распадался почти каждый второй брак, но в последнее время оно немного снизилось. В начале XX века многие люди относились к своим религиозным убеждениям более серьезно, чем сейчас. Развод не приветствовался некоторыми религиями и запрещался другими. Как мы уже отмечали, феминистское движение, ставшее главной общественной силой в 1960-х годах, дало женщинам, которые подвергались издевательствам, насилию и другим видам жестокого обращения со стороны своих мужей, право расторгнуть брак. Кроме того, они получили доступ к противозачаточным таблеткам и другим средствам контрацепции. Теперь женщины реже вступали в нежеланный брак из-за незапланированной беременности, а также тщательнее планировали семейную жизнь и количество детей. Это было положительным изменением. Проблема заключалась в том, что некоторые мужчины восприняли свободу женщин, которыми они «обладали», в штыки. Если они и могли смириться с тем, что женщина перестала быть их «собственностью», то дети определенно «собственностью» оставались – по примеру семей в некоторых исламских странах, где дети «принадлежат» своим отцам и возвращаются на их попечение в случае развода. Мужская гордость и сила в таких случаях представлялась важнее фактического отцовства, которое в лучшем случае было сомнительно, поскольку во времена, предшествовавшие ДНК-анализу, единственными мужчинами в мире, которые могли быть абсолютно уверены в том, что их дети действительно являются отцами своих детей, были османские султаны, чьи гаремы – по сути, золотые клетки – состояли из девочек, захваченных до наступления половой зрелости и охраняемых евнухами другой расы[1033]. Во многих делах об опеке значительную роль играет гордыня мужчин.

Отцы, как правило, не очень хорошо приспособлены к полноценному уходу за младенцами. Тем не менее некоторые из них при разводе неохотно уступают матери свои «права собственности», даже если мать является куда более очевидным выбором ребенка, а у отца мало времени или возможностей для надлежащего воспитания детей.

Учитывая довольно большое число разводов, в том числе и пар с детьми, можно ожидать, что суды по опеке будут завалены спорами, которые физически трудно успевать разрешить. На деле же ситуация не настолько критичная. К счастью, большинство разводящихся пар с детьми состоят из двух достаточно зрелых людей, способных самостоятельно решать вопросы, связанные с графиком встреч, питанием, медицинскими и образовательными потребностями ребенка и юридическими нюансами. Они, как правило, проявляют гибкость и демонстрируют взаимное уважение к стилю воспитания, правам и привилегиям друг друга. Таких родителей не встретишь в судах по опеке – вместо этого они прекрасно решают все свои вопросы сами.

В суды по опеке приходят другие родители. У каждой такой пары имеется хотя бы одна серьезная проблема, касающаяся их детей, которую невозможно решить без вмешательства суда. Хотя Толстой напоминает нам на первой странице «Анны Карениной», что «все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», в действительности дела об опеке бывают трех основных видов. Есть пары, в которых отец заслуживает опеки больше, потому что мать плохо справляется с этой задачей; есть пары, в которых мать заслуживает опеки больше, потому что отец плохо справляется с этой задачей; и есть более редкие случаи, когда оба родителя не справляются, и не может быть найдено адекватного решения, кроме как лишить их родительских прав или, если дети достаточно взрослые, а родители могут себе это позволить, отправить их в школу-интернат. У меня есть определенный опыт в этом вопросе, потому что я выступал в качестве свидетеля-эксперта во многих спорах об опеке и помогал принимать решение о достоинствах того или иного родителя. Иногда суд назначал меня для оценки обеих сторон. У каждого из участников процесса есть адвокаты, свидетель-эксперт, назначенный судом психиатр или психолог, юристы, а иногда и сотрудники службы опеки. Судебные издержки, как вы догадываетесь, довольно высокие, и многое зависит от финансовых возможностей родителей. Богиню правосудия традиционно изображают с повязкой на глазах, обеспечивающей беспристрастную справедливость, однако по моему опыту порой ее ослепляет не темная ткань, а чек, выписанный одним из родителей. Богатый родитель может позволить себе самых лучших и энергичных адвокатов, самых престижных экспертов, что иногда позволяет ему состряпать радужную картину, способную произвести впечатление на судью или присяжных. Порой адвокаты более обеспеченного родителя подают одно за другим ходатайства, тем самым истощая ресурсы другого родителя, вынужденного в итоге отказаться от претензии на опеку.