Майкл Стоун – Акатунга: Рождение вождя (страница 6)

Но меня остановил её голос.

– Акатунга!

Это был крик, полный не только облегчения, но и ужаса. Я обернулся. Тиама, вырвавшаяся наконец из ослабевших рук стражников, стояла в нескольких шагах, её лицо было залито слезами. В её глазах я увидел не только любовь, но и страх. Страх перед тем, во что я превратился.

Я замер, кулак, занесённый для следующего удара, дрогнул в воздухе. Дыхание обожгло лёгкие.

И в эту хрупкую, натянутую как струна тишину, с окраины деревни, из-за хижин, ворвался новый звук. Не барабаны. Отчаянные, пронзительные крики. Женские визги, мужские вопли ярости и беспомощности. Крики, от которых кровь стыла в жилах.

– Украли! Украли! Они в деревне!

Это был не один голос. Это был хор ужаса, разорвавший ночь.

Мгновение все – включая меня – простояли в оцепенении. Даже стоны Масенджи затихли. Потом из-за хижин на площадь выбежала старая Нала, её лицо было искажено гримасой чистого террора.

– Йоруба! – закричала она, захлёбываясь. – Племя Йоруба! Они прокрались с запада! Они уводят наших девушек! Уже увели Ндею и Кито! Они здесь!

Мой взгляд метнулся к темноте за хижинами. Там мелькали тени, слышался топот многих ног и приглушённая борьба.

Победа, только что казавшаяся такой полной, рассыпалась в прах, сменившись новой, куда более страшной угрозой. Враг был не внутри. Он пришёл извне. И пока мы выясняли отношения здесь, он уже действовал.

Я поднялся с колен, оставив избитого шамана хрипеть в пыли. Встретился взглядом с Тиамой. В её глазах теперь был только страх – но не за себя. За племя. За наших.

Вождь Мвабу, будто очнувшись от кошмара, с трудом поднялся на ноги, его глаза загорелись забытым огнём ярости. Кеита и Джума, бросив тушу буйвола, уже сжимали в руках копья, их лица стали масками готовности к убийству.

Барабаны судьбы отбили новый такт. И на этот раз они били по нам всем.

Глава 7. Добрые соседи

Картина, которая предстала перед нами на окраине деревни, была похлеще любого кошмара. Йоруба ушли, оставив после себя не просто разруху, а горе, вонзавшееся в самое сердце. На земле валялись опрокинутые корзины, разбитые глиняные горшки – мои горшки, которые мы с таким трудом научились делать. Но это была мелочь.

Главное – люди. Двое охотников лежали неподвижно, их тела пробиты копьями. Еще десяток мужчин были ранены и стонали, от кровоточащих ран. Они лежали на земле, зажимая раны, но кровь теряли не столько из порезов, сколько из раздавленной гордости. В темноте, среди привычных хижин, они стали не воинами – просто мишенями.

Мвабу жёстко избитый, хромая, со сломанной рукой, обошел каждого раненого. Он не говорил. Его молчание было тяжелее любого упрека. Он касался плеча каждого мужчины, и этот жест был одновременно и благодарностью за попытку сопротивления, и приговором самому себе.

Десять девушек. Десять молодых, смеющихся еще сегодня утром лиц. Среди них – Ндея, у которой только-только начали округляться бедра, и Кито, лучшая плетельщица корзин. И два самых крошечных, самых нежных создания – двенадцатилетние близняшки Амина и Амира. Их похитили, как котят из гнезда. Цель была ясна и цинична: плодовитые женщины для чужого племени. Живой товар.

Преследовать ночью было бы безумием. Йоруба знали местность, а темнота превращала саванну в ловушку, где каждый куст мог скрывать врага. Мы могли угодить в засаду и потерять еще больше людей.

Ночь была долгой и горькой. Мы занимались ранеными. Тиама, с трясущимися руками и заплаканным лицом, кипятила воду, готовила настои. Я помогал ей, накладывая примитивные повязки, удивляясь собственной хладнокровности. Во мне словно включился некий режим – эмоции отступили, остался хладнокровный, ясный расчет. Гнев не исчез, он просто стал тяжёлым и целенаправленным, как наковальня.

Когда последнего раненого перевязали, вождь собрал совет у своего дома. Туда же привели связанных жрецов Масенджи – тех, кто не успел скрыться в суматохе. Их было пятеро. Они сидели, уставившись в землю, страх пронзил всю их напускную набожность. Масенджи, конечно же, сбежал, прихватив с собой пару самых преданных прихвостней.

У костра собрались все мужчины племени, способные держать оружие. Лица были усталыми, глаза – потухшими. Мвабу поднялся. Он выглядел на двадцать лет старше.

– Я провалил свой долг, – его голос, обычно громовой, был глухим и надтреснутым. – Я позволил змее поселиться в нашем доме и ослеп, пока она отравляла нас. Я не смог защитить наших дочерей. Я оказался слишком слаб. Он посмотрел на меня. – Акатунга остановил шамана. Теперь он должен сказать, как вытащить наших девушек из пасти диких Йоруба.

Все взгляды устремились ко мне. Не было вызова, как раньше. Была надежда – отчаянная и тяжелая. Я встал.

– Йоруба думают, что они победили, – начал я, и мой голос прозвучал чуждо даже для меня самого – ровно, без эмоций. – Они думают, что мы сломлены, разобщены и будем лизать раны. Они ждут, что мы смиримся. Но этому не бывать! Мы дадим им то, чего они не ждут.

Я изложил свой план. Я говорил о внезапности, о силе и о хитрости. О том, что мы заберем у них не только наших девушек. Я говорил не как воин, а как стратег, и в глазах охотников загорались не просто огоньки – загорались факелы понимания. Они кивали. Даже седовласые старейшины, обычно ворчавшие на любое новшество, молчали, внимая.

Мой авторитет в ту ночь перестал быть авторитетом удачливого силача. Он стал авторитетом вождя. Пусть временного. Пусть странного. Но – вождя.

Перед самым рассветом, когда серое небо на востоке только начинало светлеть, ко мне подошёл Мвабу. Он был один.

– Акатунга, – сказал он, опуская голову. Жест непривычный для вождя. – Ты спас мою дочь от позора. А я… я не смог защитить дочерей своего племени. Мое слово теперь ничего не стоит. Но твое – да. Веди их. Приведи их домой. И знай – когда ты вернешься, моя хижина – твоя хижина. Мое место у костра – твое место. Я отдаю тебе свой голос.

Он положил свою здоровую, могучую руку мне на плечо. Не как начальник подчиненному. Как равный – равному. Или как старший, передающий эстафету. В его глазах не было зависти. Была только усталая решимость и тень того стыда, который, я знал, будет грызть его до конца дней.

Мы вышли, едва первые лучи солнца коснулись верхушек акаций. Нас было одиннадцать – те самые, кто добывал «Черного Грома». Но теперь мы были не охотниками за мясом. Мы были охотниками за людьми. Наше оружие – отточенные копья с кремневыми наконечниками и несколько луков, и еще – факелы, пропитанные смолой.

Дорога в земли Йоруба заняла около дня. Мы не бежали – мы шли быстрым, ровным шагом, берегли силы. Кеита и Джума шли впереди, как тени. Теперь они не смотрели на меня с оценкой. Они смотрели вперед, туда, где был враг. Я был их острием.

Мы подошли к деревне Йоруба на рассвете следующего дня. Их поселение было больше нашего раза в два, хижины стояли теснее. Отсюда доносились утренние звуки – крики детей, лай собак, стук дерева по дереву. Они чувствовали себя в безопасности. Зачем осторожничать? Трусливые Ашанти далеко, они горюют о своих потерях.

Мы заняли позицию на краю небольшой рощицы, в двух сотнях шагов от ближайших хижин. Я оглядел своих людей. Ни страха, ни лихорадочного возбуждения. Была холодная, почти каменная решимость. Они доверились мне. Теперь нужно было оправдать доверие.

Я взял один из факелов. Кеита чиркнул камнем по кремню, и сухая смола с треском вспыхнула, выхватив из полумья наши лица – жесткие, закопченные, незнакомые.

– Зажгите, – сказал я тихо. – И выходите. Не прячьтесь.

Один за другим одиннадцать огненных языков взметнулись в прохладный утренний воздух. Мы вышли из рощи строем. Не крадучись, не пытаясь зайти с тыла. Мы вышли открыто, держа факелы в одной руке и оружие – в другой. Пламя потрескивало, дым стелился за нами черной хвостатой полосой.

Первыми нас заметили собаки. Их лай сменился визгливым воем. Потом закричали дети. На порогах хижин начали появляться люди – сначала женщины, сонные и испуганные, потом мужчины, хватающиеся за копья, но их движения были замедлены внезапностью и… нелепостью нашего появления.

А потом всё замерло. Даже собаки притихли, словно почуяв что-то неладное. В этой внезапной тишине, гнетущей и непрочной, я видел колебание в глазах их вождя, который уже проснулся и стоял напротив нас – старый шакал взвешивал риск. Но в его окружении уже шевелились молодые, горячие головы. Чей-то насмешливый выкрик, чей-то презрительный жест. Они видели одиннадцать человек против сотни. Их страх перед неизвестностью начал размываться банальной арифметикой и зарождающейся злобой.

Расчетливый страх – не та валюта, на которую можно было купить жизнь наших девушек. Нужен был страх животный, немедленный, парализующий. Нужно было показать, что правила игры изменились. Что одиннадцать – это не число, а предвестник конца.

Мой взгляд упал на ближайшую хижину – круглую, аккуратную, с плотно сплетенными стенами из тростника, высушенного на палящем солнце. Идеальный трут.

Я не стал ничего говорить. Я просто резко развернулся, сделав широкий замах, и швырнул свой пылающий факел. Он описал в воздухе высокую дугу, сверкая угольками, и вонзился прямо в стену жилища.

Сухой тростник вспыхнул не просто быстро. Он взорвался. С глухим хлопком и яростным шшшш пламя взметнулось к небу, превратив хижину в гигантский факел за считанные секунды. Жар волной ударил в лицо, осветив в багровом свете искаженные ужасом лица йоруба. Послышался пронзительный мужской визг – оказалось, из хижины успели вовремя выбежать не все.