Майкл Стоун – Акатунга: Рождение вождя (страница 5)

Мысль пронеслась ясная и чёткая: «Не уклоняйся. Встреть его».

Я взял копье обеими руками и резко ударил по нему коленом ближе к наконечнику. Сухое дерево треснуло, разломившись. В руке остался обрубок с острым, каменным наконечником – почти кинжал.

Вцепившись взглядом в буйвола, я понял, что нужно делать. Всё остальное исчезло – остальное стадо, страхи, крики охотников. Остался только он и я.

Когда до меня оставалось три прыжка, я не отпрыгнул в сторону, как учил здравый смысл. Я сделал шаг навстречу, в последнее мгновение приседая и бросаясь вперёд, под самую его грудь. Острый рог просвистел в сантиметре от виска, обдав горячим, вонючим дыханием. Свободной рукой я вцепился в толстую, жилистую шею быка, впиваясь пальцами в складки жёсткой кожи. А второй – той, что сжимала обломок копья – со всей силы ударил в то место, где шея переходила в загривок.

Удар вошёл глубже, чем я ожидал. Рваный край древка разорвал шкуру, вонзился в мясо. Буйвол взревел – не от ярости, от боли. Он дёрнулся, попытался сбросить меня, резко мотнув головой. Я повис на нём, вцепившись мёртвой хваткой, и ударил снова. И снова.

Кровь хлынула горячим потоком, заливая руку. Буйвол зашатался, его задние ноги начали подкашиваться. Но я не отпускал. Я вколачивал обломок в его шею раз за разом, пока не перестал чувствовать руки. Они просто работали – мокро, хлюпающе, ритмично.

Последний удар вошёл по самую рукоять. Буйвол всхрапнул, из пасти хлынула кровавая пена, и он рухнул на колени, увлекая меня за собой. Мы вместе повалились на землю, подняв облако пыли. Бык бился в предсмертных судорогах, его мощные ноги дрыгались в воздухе. Я лежал на его могучей туше, всё ещё сжимая в руке окровавленный обломок копья, и тяжело дышал, глядя в мутнеющее небо.

Вокруг нас остальное стадо, испуганное гибелью вожака, уже разворачивалось и неслось прочь, обратно в чащу.

Тишина. Только свист в ушах и моё собственное тяжёлое дыхание. Я медленно разжал онемевшие пальцы и откатился в сторону. Передо мной лежал гигант, которого я только что победил в лобовой, нечеловеческой схватке.

Из-за холма выбежали Кеита и Джума. Их лица, обычно невозмутимые, были искажены смесью ужаса и восхищения. Они смотрели не на меня, а на мёртвого буйвола, потом на мои руки, на которых выступали мощные бугры мышц.

– Ты… ты его остановил, – прошептал Кеита. – В одиночку… сломанным копьем.

Я перевел дух, вытирая с лица липкую кровь. Тело гудело от напряжения, но это была приятная усталость. Адреналин всё ещё бурлил в крови, и где-то на задворках сознания пульсировала странная, пугающая мысль: «Это было слишком легко. Для обычного человека». Я посмотрел на свои руки, на бугры мышц, вздувшиеся на предплечьях. Они были моими, родными, но в то же время чужими. Словно я смотрел на тело кого-то другого – идеальной машины для убийства, которую кто-то очень умело натренировал.

Кеита и Джума смотрели на меня с восхищением, граничащим со страхом. Я перехватил их взгляды и вдруг с удивительной ясностью осознал: они правы. То, что я только что сделал, было за гранью человеческих возможностей. Пульс бешено застучал в висках, но не от усталости – от внезапно накатившего вопроса, который прожег сознание, как калёное железо: «Откуда у меня такие умения? Кто я такой, чёрт возьми?»

Я смотрел на мёртвую тушу, и ответа не было.

– Да, железные орудия для убийства мы еще изобретем, – отстранённо подумал я, пытаясь заткнуть эту внутреннюю брешь привычной иронией. А пока – как есть.

Джума молча подошёл…

– Это не охота, Акатунга, – тихо сказал он. – Это… битва вождей. Теперь племя будет сытым пару дней.

Глава 6. Кровавый закат

Мы возвращались под вечер, уставшие, но окрылённые. На шестах, согнувшихся под тяжестью, раскачивалась туша буйвола – «Чёрного Грома», как его уже успели окрестить охотники. Наши шаги были тяжёлыми, но лица озаряла редкая для этих суровых людей улыбка. Даже Джума пару раз хмыкнул, глядя на добычу. В деревне нас ждал пир, уважение и, как я наивно думал, тихий вечер у костра с Тиамой.

Запах дыма от деревни донёсся раньше, чем должны были бы зажечь пиршественные костры. И в нём не было аромата жареного мяса. Это был просто дым – густой, тяжёлый.

Первой тревожной нотой стал звук барабанов. Не праздничных, ликующих, а тех самых – мерных, гипнотических, зловещих, которые я слышал во время той кошмарной «свадьбы». Ледяная пустота начала заполнять грудь.

Когда мы вышли на последний склон, открывающий вид на деревню, моё сердце остановилось.

Центральная площадь была освещена факелами. В их неровном свете метались тени десятка танцующих мужчин в перьях и амулетах – жрецов Масенджи. Их движения были не танцем, а ритуальной поступью хищников, сходящихся вокруг добычи. И в центре этого круга, отчаянно вырываясь, была она.

Тиама.

Её держали за руки двое здоровенных мужчин с пустыми глазами. Её набедренная повязка была порвана, волосы растрёпаны. Она не кричала – она рычала, как загнанная пантера, выдёргивая плечи и пытаясь лягнуть одного из держащих её. Но её сила была ничто против их грубой хватки.

Мой взгляд метнулся к её хижине. У входа, склонив голову на колени, сидел Мвабу, вождь. Его могучее тело было покрыто свежими ссадинами и подтёками крови, правая рука была согнута под неправильным углом. Рядом стояли трое жрецов с копьями, явно его караулившие. Он не смотрел на площадь. Он смотрел в землю, и в его позе читалось нечто худшее, чем поражение – стыд и сломленность.

Остальные жители не вышли приветствовать охотников. Они прятались. Из-за углов хижин, из-за занавесок виднелись испуганные лица женщин и детей. Мужчины, те, что не были жрецами, стояли поодаль, сжав кулаки, но их взгляды были опущены. Страх витал в воздухе гуще дыма.

И над всем этим царил он. Масенджи. Он плясал перед Тиамой, размахивая посохом с высушенной лапой обезьяны, его лицо было искажено экстазом власти. Он что-то выкрикивал, но слова тонули в монотонном, давящем биении барабанов.

Всё внутри меня оборвалось. Мысли исчезли. Остался только белый шум ярости, который заглушил даже барабаны. Это был не гнев. Это было извержение. Древний, первобытный инстинкт, затопивший разум.

Я даже не почувствовал, как выпустил из рук шест с добычей. Я просто рванул вперёд, срывая с плеча львиную шкуру, которая вдруг стала невыносимо тяжёлой.

Меня заметили не сразу. Только когда я уже влетел на площадь, сметая с пути одного из пляшущих жрецов, раздался первый крик. Масенджи обернулся, и его экстаз на миг сменился недоумением, а затем – холодной яростью.

– Остановите его! Он оскверняет обряд! – прошипел он, и его голос, наконец, пробился сквозь гомон.

Двое жрецов с копьями бросились мне навстречу. Их движения были размашистыми, небрежными – они видели перед собой просто взбешённого человека, голого, беззащитного, с одними лишь кулаками. У них были копья. И их было больше. У них не было только одного – шанса.

Их копья оказались для меня лишь помехой. Всплыли откуда-то из мышечной памяти чёткие, выверенные движения. Я не думал. Тело действовало само. Уклон от первого колющего удара – остриё просвистело в сантиметре от лица. Резкий шаг вперёд, разворот корпуса, и ребро ладони влетело первому в горло. Хруст, хрип – и человек рухнул, хватая себя за шею, силясь вдохнуть.

Второй, ошеломлённый, замахнулся древком, целясь мне в голову. Я ушёл вниз, пропуская удар над собой, и в ту же секунду моя нога со свистом описала дугу, врезавшись ему в колено. Треск раздался такой, что его услышали даже над барабанами. Нога жреца согнулась под неестественным углом, он заорал и рухнул, выронив копьё. Его вопль слился с общим гулом.

Я шёл дальше, к центру круга. К Тиаме. К Масенджи.

Шаман отпрянул назад, крича своим людям. Ещё четверо оторвались от толпы и окружили меня. В их руках блеснули каменные ножи.

Тогда во мне проснулось что-то иное. Не карате, не бокс – что-то более прямое, жестокое и эффективное. Что-то, что не било, а уничтожало. Мои удары были молниеносными и точными: сломанная рука, выбитые зубы, удар в солнечное сплетение, выводящий из строя надолго. Я не просто раскидывал их – я ломал. Жестоко, без колебаний. Через минуту они все лежали на земле, корчась от боли.

И вот передо мной остался только он. Масенджи. Его надменность испарилась, сменившись животным страхом. Он попятился, что-то лепеча, пытаясь прикрыться своим посохом.

Ярость не утихла – она требовала расплаты. Я не стал бить его сходу. Я просто шагнул вперёд, выбил посох одной рукой, а другой вцепился в его богатое ожерелье из когтей и зубов и рванул на себя. Шнур порвался, амулеты рассыпались по пыли. Потом мой кулак обрушился ему в лицо. Удар был таким, что он отлетел на несколько шагов и упал на спину.

Барабаны смолкли. В наступившей тишине было слышно только моё тяжёлое дыхание и стон Масенджи.

Я навис над ним. И тогда начал бить. Системно, методично, безжалостно. Каждый удар был ответом – за избитого Мвабу, за униженных девушек, за страх в глазах детей, за слёзы Тиамы. Я бил его в лицо, пока оно не превратилось в кровавую мешанину, а его лепет не перешёл в хриплые мольбы.

Я бы убил его. В тот момент во мне не было ничего человеческого, что могло бы остановить эту кару.