Майкл Стоун – Акатунга: Рождение вождя (страница 7)

– СЛЕДУЮЩАЯ! – мой голос прорвался сквозь треск огня и общий гул, не крик, а ледяной металлический рев. Я выхватил факел Кеиты, стоявшего рядом и бросил в соседнюю хижину. – И СЛЕДУЮЩАЯ! Пока вся ваша деревня не станет пеплом на ваших могилах!

Хаос, который я обрушил на их разум, был совершенным. Они готовились к бою, к переговорам, к чему угодно – но не к тотальному, бессмысленному сожжению их мира на корню. Пока их воины давились в нерешительности, я уже готовился поджечь третью и четвертую хижины. Их численность ничего не значила против этой тактики выжженной земли.

И тут я выкрикнул ультиматум, рожденный разумом стратега, а не яростью зверя, загнанного в угол и решившего сжечь весь лес:

– Один на один! Ваш вождь против меня! Или, если ваш вождь ТРУС, выберите любого воина! Если он победит – мы уходим! Откажетесь – и я сожгу каждую вашу хижину, чтобы ваши дети и женщины плакали на пепелище.

Мой взгляд впился в старого вождя. Его хитрость наконец разбилась о стену безумия. Он что-то крикнул своим, отчаянно жестикулируя. В толпе началась давка, спор. Но альтернатива была слишком ужасна. Пожар позади меня бушевал, освещая сцену адским светом.

Наконец, вперед протиснулся не старый вождь и не хитрый шаман. Из толпы вышел Он. На голову выше самого высокого из наших охотников. Его плечи были шире, чем у буйвола, а в руках он сжимал не копье, а дубину из цельного черного дерева, толщиной в мое бедро. Его лицо, покрытое ритуальными шрамами, не выражало ничего, кроме холодной, тупой уверенности в своей массе. Это был не человек. Это был молот. Орудие, которое должны были запустить, чтобы раздавить назойливую муху.

Он даже не заговорил. Просто издал низкий рык и, раскачав свою дубину, ринулся на меня, как обвал. Земля, казалось, содрогнулась под его тяжелыми шагами.

И начался не бой, а издевательство. Я не принял его силу. Я ее обесценил. Первый его сокрушительный удар, способный размозжить череп, я не парировал – я просто сделал легкий шаг в сторону, и дубина со свистом врезалась в землю, подняв фонтан пыли. Пока он с рывком выдергивал ее, я не атаковал. Я стоял и смотрел. Насмешливо.

Он ревел от ярости и бил снова. И снова. Каждый раз я ускользал в последний момент, используя лишь малейшие смещения корпуса, работу ног. Иногда я позволял ему приблизиться и легким, хлестким ударом ладони бил по его лицу, по уху, по носу – не чтобы травмировать, а чтобы унизить. Чтобы показать всей деревне, как их громадина бессильно топчется вокруг того, кто быстрее, умнее, смертоноснее.

Я танцевал вокруг него. Я ломал не его тело – я ломал его дух и дух всего племени, наблюдающего за этим. Их лучший боец, их воплощенная мощь, выглядел неуклюжим, пыхтящим ребенком. На лицах йоруба читался уже не просто страх, а стыд и отчаяние.

Когда его движения от бешенства и усталости стали совсем тяжелыми и предсказуемыми, я решил, что представление окончено. В очередной раз уклонившись от мощного горизонтального замаха, я не отскочил назад, а резко приблизился к нему. Моя левая рука заблокировала его запястье с дубиной, а правая, сложенная в кулак, со всей моей чудовищной, накопленной за эту пляску силой, вонзилась ему в горло.

Раздался не хруст, а влажный, внутренний хлюп. Его глаза, полые от злобы секунду назад, вдруг округлились от непонимания. Он попытался вдохнуть и издал лишь булькающий, жуткий звук. Из его рта и носа хлынула алая пена. Он выпустил дубину, схватился руками за горло и рухнул на колени, а затем – лицом в пыль. Его тело еще несколько раз судорожно дёрнулось, прежде чем затихнуть навсегда.

Я стоял над ним, запачканный его кровью, дыша ровно и глубоко. Абсолютная тишина. Даже треск горящей хижины казался приглушенным. Я обвел взглядом замершую толпу – женщин, сжавшихся от ужаса, мужчин, в чьих глазах гасла последняя искра сопротивления.

Я вытер ладонь о львиную шкуру и поднял голову. Мой голос прозвучал тихо, но он пробил эту тишину, как нож.

– Ваш лучший воин – мёртв. Ваш выбор – сделан. С этого момента я – ваша стена. Я – ваше копье. Я – ваш вождь. Моё племя – Ашанти. Ваше племя – теперь тоже Ашанти. Примите это. Или… – я медленно повернул голову к другой, еще нетронутой хижине, – …выйдите и бейтесь. Кто готов?

Никто не вышел. Ни один человек не пошевелился. Только пламя позади меня продолжало пожирать хижину, отбрасывая длинные, пляшущие тени на лица людей, которые только что потеряли всё: своих девушек, своего воина, свою волю и своё имя. Они смотрели на меня. И в их взгляде не было ненависти. Был только всепоглощающий, первобытный ужас и признание новой, железной иерархии.

Я одержал победу. Самую грязную и безоговорочную. Я стал хозяином.

Глава 8. Новый порядок

Возвращение наших девушек было не просто победой – это было чудо, вырванное из пасти мрака. Когда они, бледные, с растрёпанными волосами, но целые и невредимые, выбежали из толпы йоруба, чтобы броситься к нам на шеи, воздух наполнился не криками, а каким-то сдавленным всхлипом, а затем – прорвавшимся громким плачем облегчения. Особенно трогательно было видеть крошечных близняшек Амину и Амиру, которых несли на руках наши охотники, словно хрупкие драгоценности. Они прижимались друг к другу, широко раскрыв испуганные глаза, но увидев знакомые лица, расплакались тихо и бесконечно. Это были слезы возвращения. С ними, к счастью, обошлись как с ценной добычей – бережно, хотя страх в их глазах говорил о пережитом ужасе.

Пока девушки осыпали нас благодарностями, смешанными со слезами, практичные охотники во главе с Мунаки взяли ситуацию под контроль. Они, как хозяева, сразу облюбовали самое большое и крепкое строение – дом вождя йоруба, и устроили там свою временную штаб-квартиру, выставив у входа охрану. Пленных вождя йоруба Нганга и его шамана Лумумба, оглушенных стремительностью разгрома, связали и под конвоем отправили туда же. Мунаки действовал жёстко и без лишних слов – война есть война.

Мне нужно было подумать о моих последующих шагах, ведь история вокруг меня закрутилась слишком быстро. Я направился к дому шамана Лумумбы. Строение было чуть меньше вождеского, но более мрачным, заставленным странными фетишами и высушенными частями животных. Внутри пахло травами, плесенью и страхом. Я вышвырнул на улицу пару его перепуганных помощников, заявив, что теперь это мое место для размышлений. Оставшись один, я рухнул на грубую тахту из тростника. Адреналин схлынул, оставив после себя не эйфорию, а тяжёлую, холодную ясность.

– Никто не придет, меня не спасут, – прозвучало в голове с окончательной беспощадностью. Неделя в этом мире, встречи с двумя племенами – и ни малейшего намека на цивилизацию. Ни обрывка ткани, ни ржавого гвоздя, ни слуха о “железных птицах”, ни даже автомата Калашникова. Эта была не просто глухомань. Это был другой мир. Застрявший в каменном веке так прочно, что, казалось, никогда из него и не выходил. Ждать спасателей было безумием. Значит, собственное спасение – только в моих руках.

– Память не возвращается, – продолжил внутренний диалог. Ожидать, что вдруг щёлкнет в голове и всё прояснится – самообман. Я – это то, что я есть здесь и сейчас. Акатунга. Белый воин. Убийца львов и буйволов. Победитель вождей. С этим багажом и надо жить.

Мысль созрела, чёткая и неотвратимая, как удар молота: «Государство». Не просто племя. Не союз кланов. Первое государство в этой дикой саванне. Центр власти, порядка, прогресса. Ярость и сила принесли мне власть над йоруба. Но чтобы удержать ее и приумножить, нужны не только копья. Нужна идея. Нужен новый порядок, при котором жить под моей рукой будет выгоднее, чем против нее.

План начал складываться в голове, еще сырой, но уже с железным стержнем. Объединить племена. Навязать им свои правила. Научить их не только брать, но и строить. Превратить врагов в подданных, а подданных – в строителей.

Утром, едва забрезжил свет, я собрал своих. Охотники, бодрые и суровые. Девушки, еще не отошедшие от страха, но уже с надеждой в глазах. Мы построили колонну. Впереди – мы с Мунаки. За нами – наши люди и спасенные. В хвосте, под бдительным присмотром, – пленные мужчины йоруба и их притихшие старейшины во главе с вождем Нгангой и шаманом Лумумбой. Я забрал не всех мужчин, оставив старых в деревне, а забрал только молодых, у которых мозги должны быть гибче, а значит их будет легче перевоспитывать.

Некоторые из молодых охотников йоруба пробовали ворчать, сопротивляться. Моим ответом был не долгий спор, а мгновенный, точный удар. Не убийственный, но болезненный и унизительный. Пара «хуков в ухо», как назвал это мой просыпающийся лексикон, быстро навел порядок. Я управлял теперь грубой силой, это был факт. Но я дал себе слово: это – только начало. Со временем они сами должны будут захотеть моей власти.

Возвращение в деревню Ашанти было триумфальным шествием. Когда мы показались на склоне, неся не только добычу, но и самое ценное – живых и невредимых дочерей, племя взорвалось. Крики, плач, смех. Люди выбегали из хижин, хватали девушек в объятия, ощупывали, убеждаясь, что они целы. А потом взгляды обратились к пленникам. В них вспыхнула ярость – та самая, беспомощная и горькая, что копилась всю прошлую ночь. Полетели первые камни, раздались угрозы. Один угодил в плечо молодому парню – тот дёрнулся, но не закричал, только стиснул зубы. Другой камень разбил губу Лумумбе, по подбородку потекла кровь. Я видел, как несколько мужчин схватились за копья, их глаза искали жертву среди связанных йоруба.