Майкл Смит – Голоса темной долины (страница 23)

– Тебе нравится то, чем мы занимаемся?

– Да.

– Тебе нравится, как все у нас стало? Как будто мы снова стали людьми?

Он кивнул.

– Можешь меня не любить, – сказала она. – Или, даже если любишь, не обязательно любить так сильно, как любишь ее. Я смотрела, как ты пялишься на нее в баре, пока могла терпеть, а потом, когда уже не могла терпеть, разрешала тебе ездить туда одному, зная, о чем ты мечтаешь. Но я больше не позволю тебе выставлять меня дурой. Ты не будешь из-за нее драться и не будешь больше о ней говорить. Ни с кем.

Она убрала руку с его подбородка, наклонилась, взяла его за руки и разжала ему ладони, а потом провела ими себе по ногам, потом по животу, потом отвела назад и прижала к заднице и сказала: потому что, если это дерьмо еще раз повторится, больше не будешь трогать меня ни здесь, ни еще где. Найду то, что мне надо, еще где, и дураком будешь ты. Так что сегодня после работы домой не спеши, а найди сначала его. Ты знаешь где. Извинись и забудь о ней. И тогда мы сможем жить дальше.

Колокольчик над дверью звякнул, когда Сэди отперла салон красоты и вошла внутрь. Она заперла за собой дверь, прошла по черно-белому плиточному полу и плюхнулась в одно из двух мягких салонных кресел. Подняв ногу, она оттолкнулась от стойки и развернулась вместе с креслом к другой стороне салона, где роспись во всю стену изображала Мэйн-стрит, с бродячей собакой, женщинами, детьми и мужчиной, прислонившимся к фонарному столбу.

Она пересекла комнату и поправила журналы на маленьком столике в холле. Потом прошла в коридор, открыла кладовку и достала мольберт, холст и ведро с красками и кистями. Все это она вынесла на середину салона, поставила мольберт к стене с росписью и опустила ведро на пол. Потом закрыла жалюзи на витрине и убедилась, что висит знак «закрыто».

Роспись сделали трое студентов-художников, которых нанял муниципалитет, чтобы вдохнуть в здания новую жизнь. Наружную стену химчистки в конце квартала украшали подсолнухи. На боковой стене бара сияла луна и звезды. Над карнизом кафе на фоне похожих на вату облаков неслась стая чернокрылых птиц. Она стояла рядом, когда студенты работали в салоне, следила за тем, как они работают кистью, как выдерживают масштаб фигур и смешивают краски. Это примерно то же самое, чем занимаешься ты, сказал ей один из них. Ты творишь, у тебя есть воображение, иначе бы никто не решился прийти сюда делать прическу. Когда роспись закончили, она решила, что достаточно насмотрелась, чтобы попробовать самой. В Ред-Блаффе не было магазинов для художников, поэтому она закрыла салон на один день, съездила в Мемфис и купила мольберт и стопку холстов, краски, кисти и книги по искусству. И попробовала рисовать, но потом бросила, потому что оказалось слишком сложно.

Она прикрепила к мольберту черный холст, всмотрелась в него и увидела себя в таверне недалеко от лавки художников. День клонится к вечеру, на полу у табурета две сумки с кистями и красками, медленный рокот блюзовой гитары в динамиках за стойкой. Перед ней пустая бутылка пива. Она помахала бармену, и в этот момент дверь таверны распахнулась, и двое мужчин прошли по дощатому полу и сели слева от нее у угла стойки. Бармен принес ей еще пива, а потом направился к мужчинам, и, прежде чем взять бутылку, она стянула с пальца обручальное кольцо. Это был мгновенный порыв, и она бросила быстрый взгляд на зеркало за стойкой и поймала собственный вопросительный взгляд между бутылок с алкоголем. Но ты же еще ничего не сделала, ответила она себе, и сунула кольцо в карман брюк. Потом, пока мужчины болтали с барменом, расстегнула рубашку на одну пуговицу, а когда бармен стал наливать бурбон в стаканы со льдом, еще на одну. Посмотрела вниз на округлость грудей и, когда бармен поставил стаканы перед мужчинами, выгнулась и откинула голову, глядя в потолок. Ее руки упали по бокам, и она тянулась и слушала музыку, чувствуя, как темнота таверны смыкается вокруг нее, а когда выпрямилась, то увидела, что и мужчины, и бармен смотрят на нее, разглядывая открытую шею и грудь, и повертела бутылку в руках, ожидая, не подойдет ли кто-то из них к ней, потому что дома ей ждать было нечего.

Ее прервал стук в бирюзовую дверь.

Седовласая женщина тыкала пальцем в наручные часы.

– Не сейчас, – сказала Сэди.

Женщина продолжала тыкать, а потом сказала что-то, что Сэди не могла расслышать через стекло. Она снова пошла в кладовку и взяла с полки скомканный лист, а потом подошла к входной двери, отперла ее и сказала женщине, что больна и той придется прийти в другой раз, а потом заткнула верх листа в щель над дверью и закрыла ее. Заляпанный красками лист закрыл дверное стекло, а на другой стороне женщина покипятилась еще минуту, но в конце концов сдалась.

Она вернулась к холсту, но уже не была мыслями в таверне, в Мемфисе. Она была здесь, в этом городе, и чувствовала гнет горя и беспокойства, который ощущали все. Никаких сведений о пропавших, и слухи, все более дикие день ото дня, и разъедающее подозрение всего и вся. Она взяла из ведра кисть и сухой щетиной обвела контур холмов, представляя паутину лиан, разрастающихся и ползущих в долину, и ей хотелось запустить руку в холст и выдернуть из чащи ответ.

Она ни секунды не верила, что Диксон найдет Колберна и извинится. Он уже бросил ее. Мы бросили друг друга, думала она. Я вытащила нас назад на минуту, но видишь, как он отреагировал, когда я велела ему извиниться. Хотя бы кивнул. Разве это трудно. Он никогда по-настоящему и не был со мной. Может, и я тоже. Трудно вспомнить себя такой молодой. Вообще трудно вспомнить что-нибудь, что было до ребенка. Он не будет извиняться, и у него есть целый день, чтобы придумать какую-нибудь сраную отговорку.

Я ведь действительно люблю ее, думал Диксон. Не знаю, почему до нее это никак не дойдет. Я женился на ней, и изо всех сил пытался завести с ней детей, и вожу ее раз в год во Флориду, и какого черта еще она от меня ждет.

Он сидел за письменным столом, постукивая карандашом по краю, и пытался решить, соврать ли, что извинился перед Колберном, или действительно извиниться – так или иначе, ее взяла.

Может, она просто не знает, что такое любовь, подумал он.

Одно, что он твердо знал, так это то, что ему вовсе не нравится перспектива никогда больше не прикасаться к Сэди. Картина ее фигуры, стоящей перед ним, прижимая его руки к заднице, как он смотрит снизу вверх на ее грудь, и серьезные глаза, которые обещают отлучить его от тела, если не перестанет вести себя как озабоченный подросток. Эта картина стояла у него перед глазами весь день, и он не обращал внимания на трезвон телефона и копящиеся бумаги.

Так и знал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Он швырнул карандаш в стену, отодвинулся от стола, встал и, положив руки на пояс, зашагал вокруг стола, шумно втягивая воздух. На третьем круге он заметил, что секретарша пялится на него сквозь стеклянную дверь, и опустил жалюзи.

Последние два года Диксон уже не водил тяжелую технику, а торговал тяжелой техникой, и ему это совершенно не нравилось. Но Сэди чуть не лопнула от счастья, когда он сказал, что босс хочет, чтобы вместо работы на стройплощадках он занимался продажей оборудования и получил шанс заработать настоящие деньги. И он согласился, хотя думал отказаться. Хотел сказать, что ему больше нравится забираться в кабину бульдозера, управлять экскаватором или сидеть на высоком сиденье грейдера. Я это хорошо умею делать, и мне нравится, как мужики стоят вокруг и кивают, потому что видят, когда человек управляется с техникой, как надо. Я люблю солнце, холод меня не беспокоит, как и жара, и я люблю вылезти из кабины, закурить и любоваться результатами своей работы, черт подери. А на настоящие деньги мне насрать.

Просто позвольте мне делать то, что я делаю. Но Сэди заскакала вприпрыжку по кухне, и схватила его за руку, и потащила в спальню, и скакала на нем, визжа и улыбаясь, и он сказал да. Да, спасибо, что дали возможность. А на следующий день повезла его за покупками и едва не опустошила их банковский счет, покупая рубашки, галстуки и брюки со складкой. Носки и синий спортивный пиджак. Черный ремень, коричневый ремень и новый бумажник, потому что старый истрепался по краям и нельзя позориться с таким замусоленным. И бриться придется теперь каждое утро, сказала она и купила новые бритвы, и крем для бритья с приторным запахом, и флакон одеколона, от которого щипало в глазах. Когда он первый раз пришел в офис продаж, секретарша не узнала его с пробором и гладко выбритым лицом, хотя выдавала ему зарплату каждую вторую пятницу уже десять лет. Она спросила, не нужно ли ему чем помочь, прежде чем до нее дошло, что это Диксон, а он сказал, что еще как нужно.

Он снова уселся в офисное кресло, ослабил ремень и расстегнул брюки. Они стали ему жать, как и воротник рубашки. Откинулся на спинку и потер руками лицо и шею, нажал на горло. Потом открыл ящик и вытащил пачку сигарет и коробок спичек. Зазвонил телефон, и он дотянулся до шнура и выдернул его из розетки. Закурил, и тут послышался стук в дверь.

– Что?

– Почему ты не отвечаешь на звонки?

– Не слышал никаких звонков.

– Тогда привинти уши к голове.