Майкл Смит – Голоса темной долины (страница 22)

– Ты когда-нибудь был женат?

– Нет. А ты?

– У тебя есть где-нибудь ребенок?

– Нет.

– А кто-то еще есть?

– Нет.

Тогда она повернулась к нему лицом, подложив ладони под голову. Простыня сползла, и лунный свет коснулся ее плеч. Колберн ждал, что она скажет что-то еще, но она молчала, и он увидел, что ее глаза закрыты. Может, она говорила во сне, и, может, говорила вовсе не с ним, а перед ней был кто-то другой, кому она хотела задать эти вопросы.

Он старался не шевелиться. Ее дыхание снова стало ритмичным, и казалось, она ушла глубоко в мир снов, где ему хотелось бы побыть вместе с ней. Ему казалось, что ее сны не такие, как у него, мирные.

Глядя в потолок, он начал шептать ей в ответ. Я чувствую, что между нами есть что-то. Не знаю, что это. Я всегда думал, есть ли хоть один такой человек, как ты. Кто-то, с кем можно просто быть рядом. Но мне хочется убежать отсюда с тобой.

Селия пошевелилась. Ее рука выскользнула из-под щеки и вытянулась вдоль тела. Он не смотрел на нее, боясь, что она открыла глаза, ему хотелось договорить. Я не хочу здесь оставаться, прошептал он. Что-то не так. Я слышал голос. Тот, о котором ты говорила. Я слышал его. И я заходил в комнату твоей матери. Наполовину уложенные коробки, разбросанная одежда. Мы оба остановились на полпути. Хочу уехать, но не один. Не хочу уезжать, чтобы гадать потом, как ты. Я всю свою жизнь думал о ком-то другом. Не хочу, чтобы ты стала еще одним таким вопросом. Я не мог сюда не приехать. Увидел название в газете – и не мог отказаться. Не думал, что здесь есть чего бояться. Но я был неправ.

Он продолжал шептать весь остаток ночи. Лежа рядом в темноте. Облегчая душу. Под одеялом было уютно. Она тяжело дышала, потерянная для этого мира, казалось ему. Все это время она слушала его и думала: я уеду с тобой, если ты снова попросишь меня при свете дня. Я уеду с тобой.

Это было почти как игра. Накосячь и посмотри, как быстро до нее дойдут слухи. Накосячь и посмотри, будет ли она ждать на качелях на крыльце, когда приедешь домой. Накосячь и посмотри, не заперта ли дверь в спальню. Но в тот день, когда Диксон спихнул Колберна со стула в баре, ничего такого не произошло. Он, как всегда, уехал из бара и допоздна колесил по окрестностям, потом поехал домой. В гостиной было темно, и когда он зашел в дом, там было пусто. Он пошел в спальню, и дверь оказалась не заперта, и он ждал, что Сэди что-нибудь скажет, но она молчала. Он разделся до трусов, стараясь не произвести ни звука. Осторожно скользнул в постель, чтобы не разбудить ее. Лег, натянул на грудь простыню, но она протянула руку и сдернула ее. Потом потянула его трусы вниз, стащила их и забралась на него, уже голая, и оседлала. Склонилась и прижалась губами к его губам, и их тела, так давно ставшие чужими, снова узнали друг друга в темноте и схватились в борьбе, потея во влажной ночной духоте. Когда все закончилось, каждый отвалился на свою сторону постели, и оба проспали мертвым сном до утра.

На следующий день после работы он направился в сторону бара, но проехал мимо. Вместо этого он купил дюжину пива на бензоколонке, а потом поехал домой и вытащил из морозильника два стейка. Заткнул раковину пробкой, пустил теплую воду и положил их туда размораживаться. Когда через час Сэди пришла домой, она нашла его на заднем дворе, где он сидел на солнце, прихлебывая пиво, и предложил ей взять бутылку и садиться к нему. Она так и сделала. Не забывая о пиве, он разжег угли и зажарил стейки. По небу в вечернем бризе ползли облачка, тишину нарушало лишь жужжание соседской газонокосилки. Они поужинали во дворе и, доев стейки уже в сумерках, пошли в спальню и занялись тем же, чем занимались прошлой ночью. Скомканная простыня, сбитая с прикроватного столика лампа и восторг нового узнавания.

А потом пропали близнецы. Диксон каждое утро приезжал на парковку у церкви, где добровольцев делили на группы, и всегда вызывался идти в долину, зная, что там искать труднее всего. Зная, что придется продираться сквозь лианы, перешагивать упавшие стволы, пригибаться и ползти на брюхе, но ему хотелось в этом участвовать. Ему хотелось быть рядом, когда близнецов найдут. Хотелось прийти домой, как мужчина, и сказать «мы нашли их», потому что снова начинал чувствовать себя мужчиной. Каждое утро он приезжал, полный надежды. И каждый вечер возвращался домой, сломленный отчаянием. Еще один день, еще одна ночь, а они так ничего и не нашли. И он боялся, что охватившее город нетерпение вернет их с Сэди к прежней, давно осточертевшей жизни, но она держалась. Хватала его на кухне, когда он возвращался с поисков, гладила ссадины и царапины на руках, а потом стягивала через голову его пропотевшую футболку и толкала в спальню, а иногда, не доходя до спальни, на диван, или в коридор, лишь бы было на что опереться. Потом, отдышавшись, они говорили о том, как прошел день в долине. Говорили о близнецах. Лежа вдвоем в спальне поверх одеял, передавая друг другу стакан чая. И засыпали, соприкасаясь ногами.

Он думал о ней, пока бродил между лианами. Думал о ней в те дни, когда поиски останавливались, когда возвращался на работу и смотрел на стрелки часов. Думал о ней, когда останавливался в баре повидать Селию. И думал, что, возможно, чего-то не понимает.

Диксон сидел в глубоком кресле в гостиной перед работой и, закинув ногу на ногу, листал вчерашнюю газету. Сэди в халате и шлепанцах прошаркала на кухню и налила две чашки кофе, а потом принесла их в гостиную. Поставила его чашку на подлокотник кресла, а сама присела на краешек дивана. Сквозь тонкие занавески проникал утренний свет, и ее зеленые глаза следили за рябью на поверхности кофе.

Диксон сложил газету и бросил на пол, потянулся, взял чашку и улыбнулся ей, но она не ответила. Голова у нее была обмотана полотенцем, и она поставила чашку, сняла его и обеими руками взбила мокрые волосы, толстые слипшиеся каштановые локоны. Закинула ногу на ногу, халат задрался, обнажив бедра, и он жадно посмотрел на нее, делая первый глоток. Глядя на него, она опустила ноги, на мгновение раздвинув их, и он, замерев с чашкой у рта, сверлил взглядом пространство между ними, пока она не уселась поудобнее и не запахнула халат.

– Ты знаешь, что я знаю, – сказала она.

Он подул на кофе и откинулся на спинку кресла.

– Ты знаешь, что я знаю, – повторила она.

– Что?

– Просто жду, когда ты сам признаешься.

– Я был здесь, с тобой, Сэди.

– До этого.

– Ничего такого не было.

– До того, Диксон.

– До чего?

Он покачал головой, словно отчаявшись решить головоломку, и отпил еще кофе.

– Пэм все видела, – сказала она.

Он посмотрел в окно. Сэди скрестила руки на груди. Он никогда не отличался разговорчивостью, и его уже не переделать. Сэди не была уверена, проронил бы он хоть слово, если бы она не задала вопрос сама, и в эти месяцы и годы размолвки уже ставила подобные опыты за утренним кофе. Молча ждала, чтобы он заговорил первым. Первым сказал «доброе утро», или «мне пора на работу», или «голова болит», или «хорошо ли тебе спалось», хоть что-нибудь. Но она ждала и ждала, а он все сидел, пока она не заговаривала сама, и тогда он отвечал, и они могли перекинуться несколькими словами, а потом он вставал и по дороге к двери ставил чашку в раковину.

Если бы в первый год совместной жизни они не проводили почти каждый вечер в баре, она бы могла догадаться раньше, что он не разговаривает без бутылки пива в руке, без приглушенного света и сигареты, но не сообразила вовремя, и вот результат. Шестнадцать лет прошло. Поженились едва за двадцать, и вот теперь два разных человека живут вместе: две машины, дом, на котором пора перекрывать крышу, газонокосилка, которая заводится через раз. И общие воспоминания, о которых ни один из них не хочет говорить.

Когда несколько недель назад позвонила Пэм и рассказала, что видела, как Диксон спихнул Колберна с табурета в баре, Сэди обрадовалась, что будет о чем поговорить. О чем-то существенном. Затеять ссору. Но потом решила поступить иначе и, вместо того чтобы хмуро сидеть в гостиной, разделась и легла в постель. И теперь, месяц спустя, она была готова положить конец той части его жизни, которая заставляла ее ломать голову, считая, что подвела его к этому за недели бурного секса и товарищества.

– Я хочу, чтобы ты извинился, – сказала она.

Он поднял на нее глаза.

– Сегодня, – сказала она. – После работы. Этот человек тебе ничего не сделал.

Диксон кашлянул и поерзал в кресле. А потом сказал: не знаю, где он живет, а если бы и знал, то все равно и не подумаю. Ничего ему не было.

– Это чудо, – сказала она.

– Что?

– Что теперь ты знаешь, о чем я говорю.

– Я и не говорил, что не знаю.

– Найдешь его и извинишься.

– Нет, не буду.

– О да. Извинишься. Хочешь знать почему?

– Не хочу, потому что извиняться не буду.

– Будешь.

– Я даже не знаю, где он живет.

– Все ты знаешь. В том здании с витриной, у всех на виду.

– И все равно не буду.

Она разжала скрещенные на груди руки, сняла ноги с кофейного столика, встала и подошла к нему. Распахнула халат, сбросила его с плеч, и осталась в лифчике и трусиках. Он смотрел ей в пупок, а она дотронулась пальцами до его подбородка и приподняла. Его голова откинулась назад, и их глаза встретились.