Майкл Смит – Голоса темной долины (страница 15)

Он не торопясь поднял кварту кверху донышком и стал пить.

В тот первый раз было легче, думал он. По крайней мере, тогда я понимал, что происходит. Потому что, когда три года спустя это повторилось, она просто объявила, что беременна. А через две недели объявила, что уже нет. И он никогда не был уверен, говорит ли она правду или просто хочет надеяться, а потом они перестали об этом говорить, и теперь, вместо того чтобы идти вечером домой, он шел в бар, гонял шары, иногда затевал драку. Годами. И опять на уме одна Селия, как символ того, что он никогда не получит. Но можно хотя бы сидеть на табурете в баре, и смотреть на нее, и говорить с ней, и представлять, что жизнь сложилась как-то иначе, но теперь Колберн засрал это все, и Диксону больше всего на свете хотелось избавиться от него.

Он приложил тыльную сторону ладони ко лбу. Отлил в канаву. Закурил. Еще раз взглянул на другую сторону долины, сел в пикап и погнал сквозь ночь дальше, и дорога змеилась по долине, ныряя меж холмов, а он ехал и ехал и повернул к дому только тогда, когда не сомневался, что Сэди уже давно погрузилась в свои сны, что бы ей там ни снилось.

Близнецы играли на заднем дворе, в пространстве между домом и зарослями кудзу. Оба без рубашек, один в синих шортах, второй в красных. Между двумя железными столбами в виде буквы «Т» была натянута бельевая веревка, и они перекидывали взад-вперед теннисный мячик – каждый держал в руке пластиковый стакан и старался поймать им мяч. В игре возникла пауза, когда один из них остановился, чтобы завязать шнурок, и тогда они услышали дребезжание тележки.

– Что это? – спросил один. Второй пожал плечами. По мере приближения мальчика дребезжание становилось громче. Близнецы слушали и ждали.

– Это какой-то старый трактор, – сказал один.

– Какой трактор без мотора.

Дребезжание стихло. Мальчик добрался до засыпанного гравием проезда к дому и смотрел в помойный бак, а близнецы подошли сбоку. Они приостановились на кромке азалий, высаженных в ряд перед домом. Азалии были усыпаны белыми и розовыми цветами, и близнецы высовывали из них головы, как любопытные птенцы из гнезда.

Мальчик наклонился, и его голова скрылась в баке, ржавом и испещренном выбоинами.

– Это старик, – сказал один.

Мальчик поднялся, держа в руках две бутылки из-под пепси. Тщательно осмотрев их, он устремил взгляд в пустое синее небо, словно ожидая какого-то подтверждения, а потом обратил глаза к солнцу и прищурился, и лишь после этого отвернулся и положил бутылки в магазинную тележку.

– Это мальчик.

– Старик.

– А вот и нет.

Они вышли из-за азалий и пересекли двор. Мальчик собирался снова нырнуть в помойный бак, но увидел их и мгновенно застыл. Полусогнутый. Одна рука вытянута. Как модель скульптора.

– Что тебе надо? – спросил один из них.

Они подошли к мальчику и остановились в нескольких шагах. Один из них перебрасывал из руки в руку теннисный мяч.

– Ничего, только вот это, – сказал мальчик.

– Черт, ну и голос, будто из колодца.

– Заткнись, – перебил другой и шлепнул брата по руке.

Близнецы обошли вокруг мальчика и приблизились к тележке.

Там лежали зеленые, коричневые и прозрачные бутылки. Обрезок дренажной трубы. Полоса меди длиной с бейсбольную биту. Алюминиевые банки, почти пустая упаковка печенья с шоколадной крошкой и несколько кирпичей.

Близнецы переглянулись.

– Пить хочешь? – спросил один.

Мальчик кивнул, и они вместе убежали в дом. Мальчик стоял и ждал, вцепившись в перекладину магазинной тележки, словно кто-то мог выпрыгнуть из придорожной канавы и попытаться отобрать ее.

Близнецы вернулись со стаканом воды и сосиской.

– С обеда осталась, только вот булочки кончились.

– Мама сказала, можешь съесть.

Мальчик взял стакан и сосиску и кивнул. Он взглянул поверх голов близнецов на дом и их мать, стоявшую у окна, но она тут же исчезла внутри. Он затолкал сосиску в рот, непрерывно жуя и глотая, пока она не исчезла.

– Фигасе, – сказал один близнец.

Мальчик выпил воду в той же манере, поднимая стакан и гулко глотая, так что вода стекала ручейками вокруг рта и оставляла извилистые линии на сокращающемся горле. Закончив, он опустил стакан и несколько раз шумно вдохнул и выдохнул, словно пробежал тяжелую дистанцию.

Один из близнецов взял стакан и поставил его на почтовый ящик. Оба смотрели на мальчика с восхищением, как на ожившего персонажа библейской истории или комикса, которого раньше могли только воображать себе, а теперь могли рассмотреть близко и даже потрогать.

– В мяч играешь?

Мальчик посмотрел на мяч, а близнецы разошлись и стали перекидывать мяч друг другу.

– Давай, – сказал один.

Мальчик сошел с обочины на густую траву. Он не знал, как надо стоять и что надо делать, и просто смотрел и ждал, и, когда мяч полетел в его сторону, поднял руки и ударил его, словно защищаясь от врага.

– Не отбивай его, – сказал один близнец.

– Просто лови. Это нетрудно.

Мальчик поднял мяч с земли и скорее оттолкнул его от себя, чем бросил, и мяч вяло покатился между близнецами.

– Не так, – сказал один близнец, подняв мяч. – Вот так.

Он показал бросок медленно, пока второй объяснял. Не сжимай мяч слишком сильно. Руку назад отведи. А потом вперед и вверху отпускай. И не останавливай руку, пусть сама идет вниз после того, как отпустишь.

Мяч снова полетел к мальчику, и он снова пытался отбить его, но тот отскочил от руки и ударил его в подбородок, и он обхватил его обеими руками и прижал к груди. На его лице появилось нечто вроде удовлетворения, и он посмотрел на близнецов, один из которых захлопал в ладоши в знак одобрения.

– А теперь кидай, как показывали.

Мальчик сжал мяч в руке. Но не слишком крепко. А потом отвел руку назад и уже начал движение вперед, когда из долины донесся треск. Откуда-то снизу. Близнецы одновременно повернули головы к границе двора, откуда донесся звук. Потом подошли ближе и встали на границе кудзу в ожидании повторения или признака движения.

– Может, дерево треснуло и упало, – сказал один.

– Может, – ответил другой.

Мальчик стоял во дворе. Он посмотрел на близнецов, потом повернулся и огляделся по сторонам, крепко сжимая теннисный мяч. Его глаза метались по сторонам, и он снова увидел в окне женщину, и на этот раз та ему помахала. Он поднял ей навстречу теннисный мяч. Близнецы вернулись во двор и сказали: давай же, кидай. Мальчик начал снова, отвел назад руку, но вдруг остановился. Его голова резко повернулась в сторону, и он посмотрел на заросли кудзу, словно его кто-то позвал.

– Что?

– Ты что-то видишь?

Мальчик молча уронил мяч на землю и прошел между ними на звук. Близнецы застыли, а их мать замерла у окна.

– Ничего там нет.

Но мальчик все шел через двор к долине. И тут снова раздался треск, и мальчик остановился.

– Ничего там нет, – повторил один близнец.

Мальчик вытер руки о штаны, словно готовясь схватить что-то. Близнецы пошли к нему, но, когда подошли поближе, он неожиданно развернулся, и они отпрыгнули.

– Черт, – сказал один близнец. – Ну ты даешь.

Мальчик опустил глаза и пошел через двор знакомой унылой походкой, как ходил, когда не хотел, чтобы его заметили. Когда хотел, чтобы на него не смотрели так, как смотрят. Он пересек двор, взял стакан с почтового ящика, положил его в тележку и покатил ее по дороге дальше. Близнецы просили его остановиться. Говорили, что необязательно уходить. Но он шел, не обращая на них внимания, и они так и стояли во дворе, пока дребезжание не стихло вдали.

Колберн мялся у двери дома Селии. День клонился к вечеру. Она была в баре, он знал, потому что на всякий случай проехал мимо, но теперь колебался. Не ходи туда, думал он. Без нее. Но все-таки вошел.

Он ни разу не видел у нее ключей и не думал, что дверь будет заперта. Но так и оказалось. Вошел, не закрыв за собой дверь, и направился к сундуку. Пододвинул стул, сел и открыл крышку. Где-то там находилось имя его отца и записки о визите. Он успел увидеть достаточно, чтобы понять, что на этих клочках бумаги не только бредовые излияния, но и записи о том, кто приходил.

Колберн работал обеими руками. Хватал обрывки бумаги, словно играл в азартную игру на каком-то мрачном аттракционе. Нечестную игру. Где все равно проиграешь, хоть из кожи вон лезь. Попадались имена, попадались даты, попадались бессвязные фразы, но он никак не мог найти то, что искал, а сундук казался бездонным. Нескончаемый поток осколков мира ясновидящей. Он откинулся на спинку стула и выдохнул. Поднял глаза на вентилятор на потолке.

Потом он встал, вышел в коридор и отворил единственную закрытую дверь.

Спальня ее матери. Чугунное изголовье кровати, вытертые покрывала. Паутина на старой люстре, свисающей с потолка. Большой платяной шкаф у стены с открытыми дверцами, одежда на полках, но не аккуратными стопками, а комками, словно ее швыряли туда с противоположного конца комнаты. На полу полдюжины открытых коробок, в одних фото в рамке, чашки, тарелки. В других нижнее белье и носки. Третьи пустые. Там, где раньше висели фотографии, из стен торчали гвозди.

Рядом с кроватью стоял граммофон, и Колберн присел на краешек покрывала и уставился на него. Мальчишкой он танцевал на кухне с мамой, когда по радио передавали Элвиса, и любил, как та двигалась в приступах счастья, когда звучал его голос. А после смерти отца сидел в коридоре их нового дома в новом городе и слушал сквозь дверь ее спальни, как она плачет, снова и снова ставя на граммофоне Love Me Tender, пока однажды не пришел из школы и не увидел граммофон в помойном баке рядом со столбиком почтового ящика.