Майкл Смит – Голоса темной долины (страница 14)

– Не видел я никакой женщины.

Майер шумно выдохнул, встал со стула и подошел к окну. На улице цвел кизил – яркие белые кляксы на сочной июньской зелени. Майер скрестил на груди руки и сморщил нос от мерзкого запаха, исходящего от мужчины. Ему хотелось сидеть на террасе, пить кофе и смотреть, как колибри вьются вокруг кормушки, висящей у папоротников. Ему хотелось почитать газету. Хотелось задрать ноги. Тогда он повернулся к мужчине и сказал, что, видимо, начал разговор не так, как следовало.

Мужчина облизал десны и пожал плечами.

– Как твое имя? Это первое, что мне следовало у тебя спросить тогда на парковке. Так что вернемся к этому.

– Неважно.

– Нет, – сказал Майер. – Важно.

Мужчина взглянул на Майера, и на мгновение его глаза будто прояснились. Как будто он только что понял об этом мире нечто такое, что не может постичь никто другой.

– Такие, как ты, вытирали о мое имя ноги, сколько себя помню, – проговорил он.

– Я тебе ничего не сделал.

– Одно и то же лицо. У всех вас одно и то же лицо.

Майер замолчал. Они глубоко в яме, подумал он. И их оттуда не вытащить.

– Где женщина и мальчик?

– Не видел я никакой женщины, говорю же тебе.

– А мальчик?

– Иди и спроси его, где он.

– Хватит придуриваться! – рявкнул Майер. – Как, черт возьми, тебя зовут?

Мужчина уперся взглядом в пол. Его губы зашевелились, но беззвучно.

– Что? – сказал Майер.

– Оставь меня в покое, – пробормотал мужчина. – Я тебе ничего не сделал.

– Назови свое имя, или наутро будешь на дороге рытвины ровнять, и так каждый день, пока не надумаешь.

Мужчина встал с койки и сплюнул на пол. Потрогал шишку на голове. Потер грязный лоб грязной рукой, а потом сказал: моя фамилия Буше. А теперь открой эту чертову дверь и выпусти меня.

Заросший дом стоял на дне долины. Из середины широкого, покрытого кудзу бугра, словно выставленный палец, в небо торчала дымовая труба. Мальчик заметил ее, когда шел по дороге из города на другую сторону долины. Подальше от логова, в поисках места, где можно спрятаться. Зная, что лучше держаться подальше от мужчины.

Он оставил магазинную тележку на обочине и зашел под зеленый полог, ища глазами мужчину, прячущегося за стволом дерева или притаившегося в кювете, чтобы подстеречь его. Продирался сквозь заросли, не видя дома, в уверенности, что если просто идти вниз, то в конце концов попадет туда. Дальше начались деревья потолще, приподнимавшие полог лиан, – мальчик смог идти выпрямившись и, наконец, увидел дом.

Дом был построен в виде неровного прямоугольника. Доски узкой террасы местами рассохлись, местами сгнили. Дом просел в середине, лианы толстым ковром покрыли крышу и свисали вдоль стен, как рабские оковы. Когда-то он был выкрашен белой краской, но теперь стал серым от слоя грязи, скопившегося за десятилетия. Сверху свисали отваливающиеся от каркаса доски, а пряди сумаха и жимолости зелеными чехлами покрывали столбики переднего крыльца.

Мальчик подошел и нерешительно остановился у крыльца. Входная дверь была открыта. Одни оконные стекла треснули, другие отсутствовали. Лианы и сорняки проросли между досками крыльца и оплели перила.

Он ступил на крыльцо, доска подалась под его весом, но выдержала, и он сделал еще три осторожных шага, а затем вошел в открытую дверь. Коридор разделял комнаты поровну: две справа и две слева. Он посмотрел по сторонам, заглядывая в открытые двери передних комнат. Покрытые плесенью стены, лианы, проросшие в прорехи между досками пола. Пол был усеян сухими листьями, битым стеклом и кусками штукатурки, отвалившимися от стен и потолка. В доме стоял тихий полумрак. Мальчик втянул в себя тяжелый запах прели, половицы отвечали на его мягкие шаги по листьям тихим раздраженным шепотом.

Трещины в штукатурке ветвились, разбегаясь во все стороны, стены покрывали пятна дождевой воды, просачивавшейся сквозь покров кудзу в щели прогнившей крыши. Мальчик прошел в конец коридора и заглянул в задние комнаты. Одна из них оказалась кухней. У стены стояла покрытая рыжими пятнами чугунная раковина, а через столешницу тянулась одинокая лиана, спускаясь в сток. Чугунная сковородка и чайник на плите, все в паутине. Посреди комнаты стояли круглый деревянный стол и стул, а под стулом на досках пола виднелось бесформенное темное пятно, уходившее под стол.

Он вышел из кухни, вошел в комнату напротив и увидел камин. Серебристые струйки воды стекали по его бокам, и кирпичи были испещрены черными потеками. Цемент раскрошился и осыпался, а в щелях между кирпичами поселились многоножки и жуки. Мальчик подошел к камину и присел на краешек. Он прислушался, пытаясь понять, сможет ли услышать приближение мужчины.

Сукин ты сын.

Диксон не мог думать ни о чем другом, раз за разом проезжая по извилистой ухабистой дороге перед домом Селии. Сукин ты сын. Он там. Диксон постоянно видел грузовик-платформу под пеканами, разъезжая по проселкам, опутывающим долину и разбегающимся по холмам. Он был не в силах сидеть дома и говорить с Сэди. Ему нечего больше сказать ей, хотя он, кажется, пытался, и, что бы ни говорила она, это не вызвало желания остаться дома. Он ужинал, говорил, что уедет ненадолго, и она уже даже не спрашивала – куда. Просто вытирал рот, садился в пикап и ехал, прихлебывая из фляжки с мятным шнапсом, которую держал под сиденьем. Смотрел, как небо становится серым, как могильная плита, заезжал в мелкооптовый магазин на границе округа, брал еще полпинты и кварту пива и приканчивал их, пока земля не поглощала последние отсветы зари и тьма не окутывала его, внутри и снаружи.

Так он теперь проводил вечера. После появления Колберна он больше не ходил в бар, а колесил по округе – не мог выносить, как Селия на него смотрит. Как Колберн сидит у дальнего конца стойки, отдельно от остальных. Как они наклоняются друг к другу и разговаривают вполголоса. Будто обсуждают какой-то чертовски важный секрет, думал он, когда смотрел на них в мутном пыльном полумраке, опираясь на кий и стискивая вспотевшими ладонями гладкое дерево. Сукин ты сын.

Теперь он предпочитал проселки, чтобы держаться подальше от них и того, что между ними происходило или должно было вскоре произойти. Ее рыжих волос, упавших на лицо, и рук Колберна на ее голых веснушчатых плечах, и горящих глаз двоих, узнающих друг друга. Горящих глаз, которых больше не видел ни в зеркале заднего вида, ни на бледном лице Сэди, слонявшейся по дому из комнаты в комнату.

Рядом с ее машиной снова стоял грузовик-платформа. Уже почти полночь. Дом окутывал полумрак, лишь сквозь переднее окно пробивался свет лампы. Пеканы стройными рядами стояли на карауле. Ему представились горящие глаза в темноте дальней комнаты, которая, он знал, служила спальней.

Диксон проехал мимо дома дальше, через долину, виляя между кюветами и подпрыгивая на выбоинах, старых и новых, а на другой стороне остановил пикап на обочине и вышел, с квартой пива в одной руке и полупинтой в другой. Месяц сеял на волнистую черноту леса пепельный свет. Лианы кудзу казались наброшенной богами сетью. Он посмотрел через долину туда, где стоял дом Селии. Лунный свет не касался темного дома, окруженного темной землей и темными деревьями, словно решив оставить Селию и Колберна в покое, дать им отдых от суеты вертящегося мира.

Он наклонился, сорвал травинку и зажал в зубах. В придорожной канаве что-то зашевелилось, зашуршали сорняки – ночной поиск пищи. Диксон выплюнул травинку, сделал большой глоток шнапса, осушив бутылку, и ощутил, как жжение разливается по всему телу. Глаза заслезились, и он представил, что поднимает вверх руки и изрыгает огонь, а потом в досаде изо всех сил швырнул бутылку туда, где шевелилась тварь, и услышал глухой удар толстого стекла обо что-то живое. И больше ничего. Он застыл в ожидании писка или вскрика, каких-то звуков борьбы за жизнь. Но слышалось только причитание древесных лягушек и ритм сверчков, из канавы не доносилось ни звука. Точно в цель в полной темноте. Ничего не видя. Не имея ни единого шанса. Может, я все делаю неправильно. Может, надо просто закрыть глаза и идти наобум. Может, так вот надо.

Он спрашивал себя, почему не может выбросить Селию из головы. Но она всегда была рядом, сколько он себя помнил. Детьми они жили на одной улице. Вместе ходили в школу. Сидели в одном классе. Вместе играли на большой перемене. Потом вместе шли домой, лазали на деревья, катались на велосипедах, купались в пруду. Превратились в подростков. Передавали записочки через широкий черный стол в кабинете биологии. Вместе ели школьный обед, и танцевали в Валентинов день в восьмом классе, и слушали пластинки у нее в спальне с высокими окнами, и она так и не узнала, как ему хотелось тогда поцеловать ее. Или как со скамейки запасных он всегда смотрел на кучку зрителей на трибунах, выискивая ее взглядом. Или как думал о ней бессонными ночами, и тогда, подростком, и сейчас.

А потом были годы, когда все это ушло. Их первые годы с Сэди, когда они только поженились, и сажали цветы на клумбе, и перекрашивали спальню. Годы, когда пытались завести ребенка, получая уйму удовольствия в процессе, пока это не наскучило и не сделалось почти в тягость. Что-то не получалось как надо.

А потом она наконец забеременела, и, хотя им сказали, что это чудо, они сами вовсе так не думали. Им вовсе не казалось, что шансов мало, и они начали планировать, как все остальные. Принимали подарки для будущего ребенка, обставляли детскую, отгоняя лишние мысли. У нас все получится. Но не получилось. Чуда не произошло.