Майкл Ши – Цвет из иных времен (страница 2)

Но место, куда мы попали, обладало иной аурой – в ней было гораздо больше буйной злобы, чем обычно присуще архетипическому благоговению.

Деревья плотной чащи были широкими, скрюченными. Стволы разрослись до внушительных размеров, а кора на первый взгляд отдавала чешуйчатым, тревожно-ярким блеском. Огромная жизненная сила и глубокий недуг в равной степени пропитывали мрачную растительность.

Всякого рода насекомые на земле и в воздухе вызывали сходные впечатления. Все живое – осы, мухи, жуки – выглядело необыкновенно крупным для своего вида, и сильнее всего разница отмечалась в муравьях. Маленькие силачи увеличились более чем на два дюйма в длину. Они то и дело попадались нам на пути, роились такими ватагами, что мы неминуемо давили их, и, по сравнению с обычными муравьями, эти двигались неторопливо и неуверенно. Обостряющаяся после давок вонь муравьиной кислоты наводила бесконечно удручающую и тревожную атмосферу. Огромных, жирных мясных мух вилось вокруг столь же много, сколько и муравьев. Они неуклюже сновали во влажном сумраке, непрестанно врезаясь во вспотевшие щеки то ли по странной вялости, то ли по неумелости. И с легкостью отгонялись взмахом ладони.

В молчании прошло несколько миль. Натуралистами нас не назовешь, но мы неплохо разбирались в экологических нормах региона. Так что регулярное нарушение величин каждой второй малой формы жизни, отмеченное в душном, изменчивом, пожалуй, даже подводном полумраке леса, порождало в нас бесформенную тревогу, от которой слова замирали на губах.

Наконец, Эрнст остановился. Порывисто, как человек, вырвавшийся из удавки, он воскликнул:

– Невероятно! Неужели всего этого до нас не замечали? Происходящее – не сон! Перед нами – исключительный феномен, локализованный буйный рост… гипервитализм…

Конец фразы вышел сбивчивым, так что мы невольно улыбнулись, но затем я быстро кивнул.

– Верно. Но не забывай: сюда никто не ходит. Не слышал, чтобы на пляже кто и словом о прогулке обмолвился. Да и рейнджеры, как видишь, за тропой не следят. Может, они и вовсе недалекие, или так привыкли к месту, что совсем его не замечают.

Вне всякого сомнения, отдыхающие воспринимали лес исключительно как декорацию, фон для полноценного живописного катания по озеру. Как и многие американцы, они прикипали к блестящим игрушкам на моторах, к технологическим удовольствиям. Если бы на берегу оборудовали больше удобных мест для пикников, пожалуй, люди и сдружились бы с лесом. Но долина чересчур крутыми склонами срывалась в озеро, и берег, за исключением искусственного пляжа и нескольких безлесых выступов скал, особо не прельщал лодочников. Вокруг автостоянки и пляжа оставили плотную полосу из высоких, почтенных деревьев, но дабы предоставить больше места для кемпинга, эти насаждения проредили, подлесок скосили, а человеческие ноги с характерной разрушительной силой вытоптали все остальные менее массивные и долговечные формы жизни.

Мы с Эрнстом шли дальше, безмолвно впитывая пылкую, порочную энергию, от которой словно бы пухли и гнулись стволы, а крупные навозные жуки раздувались и пьяно шатались. Продолжая путь, мы то заводили разговоры, то смолкали. Я почувствовал, как черная печаль холодит сердце. Вскоре стало казаться, что как душой, так и телом, я пробираюсь сквозь безвоздушное пространство, где страх смутными тенями цепляется за меня, дабы не дать продолжить путь, замедлить, лишить всякой воли к движению. Наконец, я не сдержался:

– То же ощущение, что и от воды, Эрнст! Но в разы сильнее! Та же тяжесть, и печаль, и угроза…

– Да. И взгляни вниз, Джеральд.

Время перевалило далеко за полдень, и мы уже несколько минут как спускались в сравнительно узкое ущелье, ведущее к плотине. Эрнст остановился передо мной и указывал вниз, где тропа вилась среди деревьев и уходила в еще более темный, еще не встречавшийся нам сумрак. Пожалуй, я уже раз упоминал, что погруженные во мглу стволы имели очертания, которые словно слабо тлели внеземным окрасом, нет необходимости развивать описание этого сверхъестественного свечения. До дна ущелья мы прошли полпути и все еще находились в нескольких сотнях футов над озером, но в совокупной тени горы и лесного полога видели отливы – столь же ясно и безошибочно, как на прибрежных деревьях прошлой ночью.

Мы отправились дальше – и движение наше, должно быть, смотрелось пантомимой робкого изумления; крадущаяся, изучающая поступь, как у двух старых кошек, ступающих в незнакомую комнату. Взгляды наши обводили все вокруг с брезгливостью исследующих пальцев, страшащихся прикосновения к невообразимой грязи. По пути вниз мы вполголоса обменивались скупыми фразами.

Стоило приблизиться к дереву, как оно разом лишалось окраса, в то время как остальной пейзаж на расстоянии продолжал лихорадочно переливаться. Однако ощущения, что цвет ускользает с нашим приближением, не было; ибо едва уловимое горе, слабейшая, ледяная слабость в сердце, которые, как нам казалось, неясным образом навеяло переливами, – эти чувства словно обступали нас. Сложные эмоции, нашептываемые мысленным голосом в святилище разума, переживались сугубо лично, но при этом все же шли извне. Итак, мы продвигались, и безумное сияние пятилось от взора, в то же время вторгаясь в сокровенные уголки наших душ.

Наконец мы спустились к мосту на деревянных опорах, шедшему над горловиной озера, – с него открывался вид на плотину, что располагалась в восьми милях дальше по ущелью. К эстакадам на уровне воды крепилась проволочная сетка, так что в устье озера не заходили яхты, хотя совсем недалеко позади нас виднелась парочка суден. Мы с удовольствием вдохнули свежий воздух и оглядели лес, теснившийся по обе стороны моста.

Поразительно, но внезапное, более мощное повторение зловещего явления прошлой ночи принесло спокойствие. Нам встретился настоящий экологический феномен, вызывающий биологические и психохимические изменения в среде. У нас получилось взглянуть на ситуацию отрешенно. Мы взволнованно обсуждали, какова же гидродинамика разлива озера в окружающей экосистеме. Обменивались предположениями, даже придумывали статьи для разных научных журналов, пока не иссякло воображение.

Затем, будто в один миг, возбуждение от собственной мнимой объективности стало угасать. Тогда же, несмотря на наши детальные гипотезы о психохимическом воздействии, которые должны были нейтрализовать любую странную эмоцию, меня охватило ощущение, и я могу его описать только как глубоко пугающее. Эрнсту я ничего не сказал – быть может, он, почувствовав то же самое, также решил смолчать. Но когда я охватил взглядом дюжину миль леса, которую нам предстояло пересечь, когда посмотрел на озеро, с глади которого за время нашего разговора исчезли все лодки, когда всмотрелся в затененную воду, чьи аритмичные колебания казались нечеловеческой пародией на речь, – когда глазами я искал видимую причину чувства, но так и не смог найти, дыхание мое все больше и больше стихало с едва уловимой, но абсолютной уверенностью в том, что мы с Эрнстом не одни.

И в нарастающей, невыносимой тишине я громко воскликнул:

– Продолжим путь!

Эрнст, как видно, не счел мой крик странным и зашагал с такой же нервной резкостью, как и я сам. Мы мрачно двинулись обратно по тропе, взбираясь на этот раз по противоположному склону. В одночасье мы распыхтелись и встревожились. Боролись с жутким гнетом несколько часов кряду, течение которых определялось лишь неуклонным убыванием дневного света, просачивающегося на откос.

Ближе к закату мы устроили привал на голом холмике. До лагеря оставалось четыре мили, и излишнее промедление грозило нам возвращением в полной темноте. Но идти без передышки и свежего воздуха мы были больше не в силах. На холмике рос огромный одинокий дуб; мы сидели среди корней, прислонившись спинами к стволу, и глядели на ало-золотые солнечные лучи, бархатом укрывающие склоны. Эрнст, переводя дух, горько произнес два слова:

– Старческое отчаяние!

Я сразу понял, о чем он, и ответил:

– Да, какое уныние! Повальное уныние! Но разве не чувствуешь, как слабеет оно здесь, на чистом воздухе? Все идет извне.

– Но мыслю-то я! Вспоминаю каждую неудачу, вспоминаю последний месяц Гудрун в больнице. Открыл в себе…

– Эрнст. Я тоже. Но мы лишь стали на день старше, чем вчера! Внезапное отчаяние и дряхлость – просто неестественны, они не наши…

Вот слова и высказаны вслух. Мы молча переглянулись, пока они отзывались эхом в наших мыслях. Эрнст весьма мрачно улыбнулся.

– Спасибо, – сказал он. – Я уже всерьез предпочел поверить в заблуждение, чем признать то, что едва интуитивно улавливал. Но, разумеется, даже чувства тончайшего интуитивного уровня могут вызываться химическими процессами, быть следствием этих невероятных… миазмов.

– Конечно! – охотно согласился я, но мысль продолжать мы не стали.

Чуть погодя Эрнст произнес:

– Знаешь, на мосту я думал о городах к югу от гор – тех, что снабжаются озером, и куда, на деле, приезжает большинство наших товарищей-отдыхающих…

В эту секунду между мной и небом взмыла очень большая летучая мышь и, колеблясь, кинулась мне прямо на лицо.

Точнее, я решил, что это была летучая мышь, за первые пару мгновений оценив ее размеры. Но когда она пронеслась рядом, а затем снова взвилась вверх, замышляя новую атаку, я разглядел мотылька. Тельце у него было размером с крысу, крылья – толщиной в две ладони, каждое покрывал мех, и они рассекали воздух медленными, слабыми взмахами. Мотылек нырнул, и в слепом омерзении я отмахнулся от лишенного челюсти насекомого. Я видел, как его антенны, похожие на стебли травы, выгнулись над моими пальцами.